Confissão — Capítulo I

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства и во всё время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили.

Fui batizado e educado na fé cristã ortodoxa. Ensinaram-me essa fé desde a infância e durante toda a minha adolescência e juventude. Mas, quando aos dezoito anos deixei a universidade, no segundo ano, eu já não acreditava em nada do que me tinham ensinado.

Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил серьезно, а имел только доверие к тому, чему меня учили, и к тому, что исповедовали передо мной большие; но доверие это было очень шатко.

A julgar por algumas lembranças, nunca acreditei a sério; tinha apenas confiança no que me ensinavam e no que os mais velhos professavam diante de mim; mas essa confiança era muito frágil.

Помню, что, когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володинька М., учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что всё, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году). Помню, как старшие братья заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное.

Lembro-me de que, quando eu tinha uns onze anos, um menino, morto há muito tempo, Volódinka M., que estudava no , veio passar o domingo conosco e nos anunciou, como a última novidade, uma descoberta feita no . A descoberta era que Deus não existe e que tudo o que nos ensinam não passa de invenção (isso foi em 1838). Lembro-me de como meus irmãos mais velhos se interessaram pela novidade e me chamaram também para o conselho. Todos nós, lembro-me, ficamos muito animados e recebemos a notícia como algo muito interessante e bem possível.

Помню еще, что, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг, с свойственною его натуре страстностью, предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все, и даже старшие, не переставая поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем. Помню, Мусин-Пушкин, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцевать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и Давид плясал пред ковчегом. Я сочувствовал тогда этим шуткам старших и выводил из них заключение о том, что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует. Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера, и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня.

Lembro-me ainda de que, quando meu irmão mais velho, Dmítri, já na universidade, de repente, com a paixão própria da sua natureza, se entregou à fé e começou a ir a todos os ofícios, a jejuar, a levar uma vida pura e moral, todos nós, e até os mais velhos, não parávamos de zombar dele e, não sei por quê, o apelidamos de Noé. Lembro-me de que Mússin-Púchkin, então da Universidade de Kazan, que nos convidava para dançar em sua casa, tentava zombeteiramente convencer meu irmão, que recusava, dizendo-lhe que também Davi dançara diante da arca. Eu simpatizava então com essas brincadeiras dos mais velhos e tirava delas a conclusão de que é preciso estudar o catecismo, é preciso ir à igreja, mas que não se deve levar tudo isso muito a sério. Lembro-me também de que li Voltaire muito novo, e as zombarias dele não só não me revoltavam, como me divertiam muito.

Отпадение мое от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут, а живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от нее. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением.

O meu afastamento da fé aconteceu em mim do mesmo modo como acontecia e acontece agora nas pessoas da nossa formação. Parece-me que, na maioria dos casos, ele acontece assim: as pessoas vivem como todos vivem, e todos vivem segundo princípios que não só nada têm em comum com a doutrina da fé, mas na maior parte lhe são contrários; a doutrina não toma parte na vida, nunca é preciso esbarrar nela nas relações com os outros, e nunca é preciso consultá-la na própria vida; essa doutrina é professada em algum lugar lá longe, afastada da vida e independente dela. Se esbarramos nela, é só como num fenômeno exterior, sem ligação com a vida.

По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частию встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью встречались в людях, признающих себя неверующими.

Pela vida de um homem, pelas suas obras, tanto agora como então, não há como saber se ele é crente ou não. Se há diferença entre os que professam abertamente a ortodoxia e os que a negam, ela não é a favor dos primeiros. Tanto agora como então, o reconhecimento e a profissão abertos da ortodoxia se encontravam na maior parte das vezes em pessoas obtusas, cruéis e imorais, que se tinham por muito importantes. Já a inteligência, a honestidade, a retidão, a bondade e a moralidade se encontravam na maior parte das vezes nas pessoas que se diziam descrentes.

В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину еще больше, мог прожить десятки лет, не вспомнив ни разу о том, что он живет среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру.

Nas escolas ensinam o catecismo e mandam os alunos à igreja; dos funcionários exigem atestados de que comungaram. Mas um homem do nosso meio, que já não estuda nem está a serviço do Estado, pode ainda hoje, e antigamente podia mais ainda, passar dezenas de anos sem se lembrar uma única vez de que vive entre cristãos e de que ele mesmo passa por professar a fé cristã ortodoxa.

Так что как теперь, так и прежде вероучение, принятое по доверию и поддерживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живет, воображая, что в нем цело то вероучение, которое сообщено было ему с детства, тогда как его давно уже нет и следа.

De modo que, tanto agora como antes, a doutrina da fé, aceita por confiança e mantida pela pressão exterior, vai-se derretendo aos poucos sob a influência dos conhecimentos e das experiências da vida, contrários a ela, e muitas vezes o homem vive muito tempo imaginando que está intacta nele a doutrina que lhe transmitiram na infância, quando dela já não resta há muito nem sinal.

Мне рассказывал С., умный и правдивый человек, как он перестал верить. Лет двадцати шести уже, он раз на ночлеге во время охоты, по старой, с детства принятой привычке, стал вечером на молитву. Старший брат, бывший с ним на охоте, лежал на сене и смотрел на него. Когда С. кончил и стал ложиться, брат его сказал ему: «А ты еще всё делаешь это?» И больше ничего они не сказали друг другу. И С. перестал с этого дня становиться на молитву и ходить в церковь. И вот тридцать лет не молится, не причащается и не ходит в церковь. И не потому, чтобы он знал убеждения своего брата и присоединился бы к ним, не потому, чтоб он решил что-нибудь в своей душе, а только потому, что слово это, сказанное братом, было как толчок пальцем в стену, которая готова была упасть от собственной тяжести; слово это было указанием на то, что там, где он думал, что есть вера, давно уже пустое место, и что потому слова, которые он говорит, и кресты, и поклоны, которые он кладет во время стояния на молитве, суть вполне бессмысленные действия. Сознав их бессмысленность, он не мог продолжать их.

S., homem inteligente e sincero, contou-me como deixou de crer. Já com uns vinte e seis anos, uma vez, num pouso durante uma caçada, pôs-se à noite em oração, por um velho hábito, tomado na infância. O irmão mais velho, que estava com ele na caçada, deitado no feno, olhava para ele. Quando S. terminou e foi deitar-se, o irmão lhe disse: “Então você ainda faz isso?” E não disseram mais nada um ao outro. E desde esse dia S. deixou de se pôr em oração e de ir à igreja. E há trinta anos não reza, não comunga e não vai à igreja. E não porque conhecesse as convicções do irmão e tivesse aderido a elas, nem porque tivesse decidido alguma coisa na sua alma, mas só porque essa palavra, dita pelo irmão, foi como um empurrão com o dedo numa parede que estava prestes a cair pelo próprio peso; essa palavra lhe mostrou que ali onde ele pensava haver fé, havia muito tempo era um lugar vazio, e que por isso as palavras que dizia, os sinais da cruz e as inclinações que fazia enquanto estava em oração eram atos inteiramente sem sentido. Tendo percebido que não tinham sentido, já não podia continuar com eles.

Так было и бывает, я думаю, с огромным большинством людей. Я говорю о людях нашего образования, говорю о людях, правдивых с самими собою, а не о тех, которые самый предмет веры делают средством для достижения каких бы то ни было временных целей. (Эти люди — самые коренные неверующие, потому что если вера для них — средство для достижения каких-нибудь житейских целей, то это уж наверно не вера.) Эти люди нашего образования находятся в том положении, что свет знания и жизни растопил искусственное здание, и они или уже заметили это и освободили место, или еще не заметили этого.

Assim foi e assim é, creio eu, com a imensa maioria das pessoas. Falo das pessoas da nossa formação, falo das pessoas sinceras consigo mesmas, e não daquelas que fazem do próprio objeto da fé um meio de alcançar quaisquer fins passageiros. (Essas são os descrentes mais radicais, porque, se a fé é para eles um meio de alcançar algum fim mundano, então isso com certeza já não é fé.) Essas pessoas da nossa formação estão na situação de quem viu a luz do conhecimento e da vida derreter um edifício artificial: ou já o perceberam e desocuparam o lugar, ou ainda não o perceberam.

Сообщенное мне с детства вероучение исчезло во мне так же, как и в других, с той только разницей, что так как я очень рано стал много читать и думать, то мое отречение от вероучения очень рано стало сознательным. Я с шестнадцати лет перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детства, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать. Верил я и в Бога или, скорее, я не отрицал Бога, но какого Бога, я бы не мог сказать; не отрицал я и Христа и его учение, но в чем было его учение, я тоже не мог бы сказать.

A doutrina que me transmitiram na infância desapareceu em mim como nos outros, com a única diferença de que, como muito cedo comecei a ler e a pensar muito, a minha renúncia à doutrina muito cedo se tornou consciente. Desde os dezesseis anos deixei de me pôr em oração e deixei de ir à igreja e de jejuar para a comunhão por vontade própria. Deixei de acreditar no que me tinham transmitido na infância, mas acreditava em alguma coisa. Em que eu acreditava, não saberia dizer de modo nenhum. Acreditava em Deus, ou melhor, não negava Deus, mas que Deus era esse, não saberia dizer; também não negava Cristo e o seu ensinamento, mas em que consistia o seu ensinamento, também não saberia dizer.

Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя — то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, — единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чем было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю — составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других.

Agora, lembrando aquele tempo, vejo com clareza que a minha fé — aquilo que, além dos instintos animais, movia a minha vida —, a minha única fé verdadeira naquele tempo era a fé no aperfeiçoamento. Mas em que consistia o aperfeiçoamento e qual era o seu fim, eu não saberia dizer. Procurava aperfeiçoar-me na inteligência: estudava tudo o que podia e tudo aquilo a que a vida me levava; procurava aperfeiçoar a minha vontade: fazia para mim regras, que me esforçava por seguir; aperfeiçoava-me no corpo, apurando a força e a agilidade com toda espécie de exercícios e acostumando-me à resistência e à paciência com toda espécie de privações. E tudo isso eu considerava aperfeiçoamento. O princípio de tudo era, naturalmente, o aperfeiçoamento moral, mas logo ele foi substituído pelo aperfeiçoamento em geral, isto é, pelo desejo de ser melhor não diante de mim mesmo ou diante de Deus, mas pelo desejo de ser melhor diante das outras pessoas. E bem depressa esse empenho de ser melhor diante das pessoas foi substituído pelo desejo de ser mais forte que as outras pessoas, isto é, mais famoso, mais importante, mais rico que os outros.

1 de 16 · índice