Confissão — Capítulo II

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни — и трогательную и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же. Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть — всё это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: «rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut»; еще другого счастия она желала мне, — того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья — того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов.

Um dia hei de contar a história da minha vida, comovente e instrutiva, nesses dez anos da minha juventude. Penso que muitos e muitos passaram pelo mesmo. Eu desejava com toda a alma ser bom; mas era jovem, tinha paixões, e estava sozinho, completamente sozinho, quando buscava o bem. Toda vez que tentava mostrar o que eram os meus desejos mais íntimos, que eu queria ser moralmente bom, encontrava desprezo e zombaria; e, assim que me entregava às paixões vis, elogiavam-me e me davam ânimo. A ambição, o gosto do poder, a cobiça, a luxúria, o orgulho, a ira, a vingança, tudo isso era respeitado. Entregando-me a essas paixões, eu ficava parecido com os adultos e sentia que estavam satisfeitos comigo. Uma boa tia minha, a mais pura das criaturas, com quem eu morava, sempre me dizia que nada desejaria tanto para mim como que eu tivesse uma ligação com uma mulher casada: “rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut” [“nada forma tanto um rapaz como uma ligação com uma mulher distinta”]; outra felicidade ela ainda me desejava: que eu fosse de campo, e de preferência do imperador; e a maior felicidade de todas: que eu me casasse com uma moça muito rica e que, graças a esse casamento, tivesse o maior número possível de escravos.

Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал, и за всё это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком.

Não posso recordar esses anos sem horror, sem asco e sem dor no coração. Matei homens na guerra, desafiei para duelos a fim de matar, perdi no jogo de cartas, devorei o trabalho dos camponeses, castiguei-os, vivi na devassidão, enganei. A mentira, o roubo, os adultérios de toda espécie, a bebedeira, a violência, o assassinato... Não houve crime que eu não cometesse, e por tudo isso me elogiavam; os da minha geração me consideravam, e ainda me consideram, um homem relativamente moral.

Так я жил десять лет.

Assim vivi dez anos.

В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже легкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.

Nesse tempo comecei a escrever, por vaidade, por cobiça e por orgulho. Nos meus escritos eu fazia o mesmo que na vida. Para ter a fama e o dinheiro, pelos quais eu escrevia, era preciso esconder o bem e exibir o mal. E assim eu fazia. Quantas vezes consegui esconder nos meus escritos, sob a aparência de indiferença e até de uma leve zombaria, as minhas aspirações ao bem, que eram o sentido da minha vida. E alcançava o meu fim: elogiavam-me.

Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошелся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне. И не успел я оглянуться, как сословные писательские взгляды на жизнь тех людей, с которыми я сошелся, усвоились мною и уже совершенно изгладили во мне все мои прежние попытки сделаться лучше. Взгляды эти под распущенность моей жизни подставили теорию, которая ее оправдывала.

Aos vinte e seis anos cheguei a Petersburgo depois da guerra e me liguei aos escritores. Receberam-me como um dos seus, lisonjearam-me. E, antes que eu tivesse tempo de olhar em volta, as opiniões de casta dos escritores, as das pessoas a que me ligara, sobre a vida, se tornaram minhas e apagaram em mim por completo todas as minhas antigas tentativas de me tornar melhor. Essas opiniões puseram debaixo da libertinagem da minha vida uma teoria que a justificava.

Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идет развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы — художники, поэты. Наше призвание — учить людей. Для того же, чтобы не представился тот естественный вопрос самому себе: что я знаю и чему мне учить, — в теории этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художник и поэт бессознательно учит. Я считался чудесным художником и поэтом, и потому мне очень естественно было усвоить эту теорию. Я — художник, поэт — писал, учил, сам не зная чему. Мне за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помещение, женщины, общество, у меня была слава. Стало быть, то, чему я учил, было очень хорошо.

A visão da vida dessas pessoas, meus companheiros de ofício, era que a vida em geral avança desenvolvendo-se e que nesse desenvolvimento a parte principal cabe a nós, os homens do pensamento, e, entre os homens do pensamento, a maior influência cabe a nós, os artistas, os poetas. A nossa vocação é ensinar os homens. E, para que não surgisse a pergunta natural que cada um faria a si mesmo: o que é que eu sei e o que tenho para ensinar?, esclarecia-se nessa teoria que não é preciso saber, que o artista e o poeta ensinam sem ter consciência disso. Eu era tido por um artista e um poeta maravilhoso, e por isso me foi muito natural adotar essa teoria. Eu, artista, poeta, escrevia, ensinava, sem eu mesmo saber o quê. Pagavam-me por isso, eu tinha comida excelente, casa, mulheres, sociedade, tinha fama. Logo, o que eu ensinava era muito bom.

Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов ее. Быть жрецом ее было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в ее истинности. Но на второй и в особенности на третий год такой жизни я стал сомневаться в непогрешимости этой веры и стал ее исследовать. Первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою. Одни говорили: мы — самые хорошие и полезные учители, мы учим тому, что нужно, а другие учат неправильно. А другие говорили: нет, мы — настоящие, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали друг против друга. Кроме того, было много между нами людей и не заботящихся о том, кто прав, кто не прав, а просто достигающих своих корыстных целей с помощью этой нашей деятельности. Всё это заставило меня усомниться в истинности нашей веры.

Essa fé no valor da poesia e no desenvolvimento da vida era uma fé, e eu era um dos seus sacerdotes. Ser sacerdote dela era muito proveitoso e agradável. E vivi bastante tempo nessa fé, sem duvidar da sua verdade. Mas no segundo e sobretudo no terceiro ano dessa vida comecei a duvidar da infalibilidade dessa fé e a examiná-la. O primeiro motivo de dúvida foi que comecei a notar que os sacerdotes dessa fé não estavam todos de acordo entre si. Uns diziam: nós somos os mestres melhores e mais úteis, ensinamos o que é preciso, e os outros ensinam errado. E os outros diziam: não, nós é que somos os verdadeiros, vocês é que ensinam errado. E discutiam, brigavam, insultavam-se, enganavam, trapaceavam uns contra os outros. Além disso, havia entre nós muita gente que nem se importava com quem tinha razão ou não, mas simplesmente alcançava os seus fins interesseiros com a ajuda dessa nossa atividade. Tudo isso me fez duvidar da verdade da nossa fé.

Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта — обман.

Além disso, tendo duvidado da verdade da própria fé dos escritores, passei a observar com mais atenção os seus sacerdotes e me convenci de que quase todos os sacerdotes dessa fé, os escritores, eram homens imorais e, na maioria, homens ruins, de caráter mesquinho — muito abaixo dos homens que eu tinha encontrado na minha antiga vida de farras e de quartel —, mas seguros de si e satisfeitos consigo, como só podem estar satisfeitos os homens inteiramente santos ou os que nem sabem o que é a santidade. Essas pessoas me causaram repulsa, e eu mesmo me causei repulsa, e compreendi que essa fé era um engano.

Но странно то, что хотя всю эту ложь веры я понял скоро и отрекся от нее, но от чина, данного мне этими людьми, — от чина художника, поэта, учителя, — я не отрекся. Я наивно воображал, что я — поэт, художник, и могу учить всех, сам не зная, чему я учу. Я так и делал.

Mas o estranho é que, embora eu logo tenha compreendido toda essa mentira da fé e renunciado a ela, ao posto que essas pessoas me deram — o posto de artista, de poeta, de mestre — não renunciei. Imaginava ingenuamente que eu era um poeta, um artista, e que podia ensinar a todos, sem eu mesmo saber o que ensinava. E assim eu fazia.

Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему.

Da convivência com essas pessoas tirei um vício novo: um orgulho que tinha crescido até a doença e uma certeza louca de que eu fora chamado a ensinar os homens, sem eu mesmo saber o quê.

Теперь, вспоминая об этом времени, о своем настроении тогда и настроении тех людей (таких, впрочем, и теперь тысячи), мне и жалко, и страшно, и смешно, — возникает именно то самое чувство, которое испытываешь в доме сумасшедших.

Agora, quando me lembro daquele tempo, do meu estado de espírito de então e do daquelas pessoas (aliás, ainda hoje há milhares assim), tenho pena, medo e vontade de rir: surge justamente o mesmo sentimento que se tem num hospício.

Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать — как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, — мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме.

Estávamos todos então convencidos de que precisávamos falar e falar, escrever, publicar, o mais depressa possível, o mais possível, e de que tudo isso era necessário para o bem da humanidade. E milhares de nós, negando-nos e insultando-nos uns aos outros, todos publicavam, escreviam, ensinando os outros. E, sem perceber que não sabíamos nada, que à pergunta mais simples da vida — o que é bom e o que é mau — não sabíamos o que responder, falávamos todos ao mesmo tempo, sem ouvir uns aos outros, às vezes condescendendo uns com os outros e elogiando-nos mutuamente, para que também condescendessem comigo e me elogiassem, outras vezes irritando-nos e gritando uns mais alto que os outros, exatamente como num hospício.

Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё еще больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают.

Milhares de operários trabalhavam dia e noite até o fim das forças, compunham, imprimiam milhões de palavras, e o correio as levava por toda a Rússia, e nós continuávamos a ensinar mais e mais, ensinávamos, ensinávamos, ensinávamos, e não conseguíamos de modo nenhum ensinar tudo, e nos zangávamos sempre porque nos ouviam pouco.

Ужасно странно, но теперь мне понятно. Настоящим, задушевным рассуждением нашим было то, что мы хотим как можно больше получать денег и похвал. Для достижения этой цели мы ничего другого не умели делать, как только писать книжки и газеты. Мы это и делали. Но для того, чтобы нам делать столь бесполезное дело и иметь уверенность, что мы — очень важные люди, нам надо было еще рассуждение, которое бы оправдывало нашу деятельность. И вот у нас было придумано следующее: всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы — самые полезные и хорошие люди. Рассуждение это было бы очень хорошо, если бы мы все были согласны; но так как на каждую мысль, высказываемую одним, являлась всегда мысль, диаметрально противоположная, высказываемая другим, то это должно бы было заставить нас одуматься. Но мы этого не замечали. Нам платили деньги, и люди нашей партии нас хвалили, — стало быть, мы, каждый из нас, считали себя правыми.

É terrivelmente estranho, mas agora eu compreendo. O nosso raciocínio verdadeiro, íntimo, era que queríamos receber o mais possível de dinheiro e de elogios. Para alcançar esse fim, não sabíamos fazer outra coisa senão escrever livrinhos e jornais. E era o que fazíamos. Mas, para fazermos uma coisa tão inútil e termos a certeza de que éramos homens muito importantes, precisávamos ainda de um raciocínio que justificasse a nossa atividade. E eis o que tínhamos inventado: tudo o que existe é racional. E tudo o que existe se desenvolve. E tudo se desenvolve por meio da instrução. E a instrução se mede pela difusão dos livros e dos jornais. Ora, pagam-nos e nos respeitam porque escrevemos livros e jornais; logo, somos os homens mais úteis e melhores. Esse raciocínio seria muito bom se estivéssemos todos de acordo; mas, como a cada ideia expressa por um sempre aparecia outra, diametralmente oposta, expressa por outro, isso deveria ter-nos feito cair em nós. Mas não o percebíamos. Pagavam-nos, e as pessoas do nosso partido nos elogiavam; logo, nós, cada um de nós, nos considerávamos com a razão.

Теперь мне ясно, что разницы с сумасшедшим домом никакой не было; тогда же я только смутно подозревал это, и то только, как и все сумасшедшие, — называл всех сумасшедшими, кроме себя.

Agora vejo claro que não havia diferença nenhuma em relação a um hospício; então eu só suspeitava disso vagamente, e mesmo assim, como todos os loucos, chamava de loucos a todos, menos a mim.

2 de 16 · índice