Confissão — Capítulo XVI
XVI
И я перестал сомневаться, а убедился вполне, что в том знании веры, к которому я присоединился, не всё истина. Прежде я бы сказал, что всё вероучение ложно; но теперь нельзя было этого сказать. Весь народ имел знание истины, это было несомненно, потому что иначе он бы не жил. Кроме того, это знание истины уже мне было доступно, я уже жил им и чувствовал всю его правду; но в этом же знании была и ложь. И в этом я не мог сомневаться. И всё то, что прежде отталкивало меня, теперь живо предстало передо мною. Хотя я и видел то, что во всем народе меньше было той примеси оттолкнувшей меня лжи, чем в представителях церкви, — я всё-таки видел, что и в верованиях народа ложь примешана была к истине.
E deixei de duvidar, e me convenci plenamente de que no conhecimento da fé a que eu tinha aderido nem tudo é verdade. Antes eu teria dito que toda a doutrina é falsa; mas agora não se podia dizer isso. Todo o povo tinha o conhecimento da verdade, isso era indubitável, porque de outro modo não viveria. Além disso, esse conhecimento da verdade já me era acessível, eu já vivia dele e sentia toda a sua verdade; mas nesse mesmo conhecimento havia também a mentira. E disso eu não podia duvidar. E tudo o que antes me afastara se apresentou agora vivamente diante de mim. Embora eu visse que em todo o povo havia menos daquela mistura de mentira que me afastara do que nos representantes da Igreja, mesmo assim via que também nas crenças do povo a mentira estava misturada com a verdade.
Но откуда взялась ложь и откуда взялась истина? И ложь, и истина переданы тем, что называют церковью. И ложь, и истина заключаются в предании, в так называемом священном предании и писании.
Mas de onde veio a mentira, e de onde veio a verdade? Tanto a mentira como a verdade foram transmitidas por aquilo que se chama Igreja. Tanto a mentira como a verdade estão contidas na tradição, na chamada sagrada tradição e na Escritura.
И волей-неволей я приведен к изучению, исследованию этого писания и предания, — исследованию, которого я так боялся до сих пор.
E, quisesse ou não, fui levado ao estudo, ao exame dessa Escritura e dessa tradição, um exame de que eu tivera tanto medo até então.
И я обратился к изучению того самого богословия, которое я когда-то с таким презрением откинул как ненужное. Тогда оно казалось мне рядом ненужных бессмыслиц, тогда со всех сторон окружали меня явления жизни, казавшиеся мне ясными и исполненными смысла; теперь же я бы и рад откинуть то, что не лезет в здоровую голову, но деваться некуда. На этом вероучении зиждется, или по крайней мере неразрывно связано с ним, то единое знание смысла жизни, которое открылось мне. Как ни кажется оно мне дико на мой старый твердый ум, это — одна надежда спасения. Надо осторожно, внимательно рассмотреть его, для того, чтобы понять его, даже и не то, что понять, как я понимаю положение науки. Я этого не ищу и не могу искать, зная особенность знания веры. Я не буду искать объяснения всего. Я знаю, что объяснение всего должно скрываться, как начало всего, в бесконечности. Но я хочу понять так, чтобы быть приведенным к неизбежно-необъяснимому; я хочу, чтобы всё то, что необъяснимо, было таково не потому, что требования моего ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому, что я вижу пределы своего ума. Я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить.
E me voltei para o estudo daquela mesma teologia que um dia eu rejeitara com tanto desprezo, como inútil. Então ela me parecia uma série de absurdos inúteis; então me cercavam por todos os lados os fenômenos da vida, que me pareciam claros e cheios de sentido; agora eu bem que gostaria de rejeitar o que não entra numa cabeça sã, mas não há para onde ir. Sobre essa doutrina se apoia, ou ao menos está ligado a ela de modo inseparável, o único conhecimento do sentido da vida que se revelou a mim. Por mais estranha que ela pareça à minha velha inteligência firme, é a única esperança de salvação. É preciso examiná-la com cuidado, com atenção, para compreendê-la; e nem sequer compreender no sentido em que compreendo uma proposição da ciência. Isso eu não procuro nem posso procurar, sabendo a particularidade do conhecimento da fé. Não vou procurar a explicação de tudo. Sei que a explicação de tudo tem de se esconder, como o princípio de tudo, no infinito. Mas quero compreender de modo a ser levado ao que é inevitavelmente inexplicável; quero que tudo o que é inexplicável o seja não porque as exigências da minha inteligência estejam erradas (elas estão certas, e fora delas não posso compreender nada), mas porque vejo os limites da minha inteligência. Quero compreender de modo que toda proposição inexplicável se me apresente como uma necessidade da própria razão, e não como uma obrigação de crer.
Что в учении есть истина, это мне несомненно; но несомненно и то, что в нем есть ложь, и я должен найти истину и ложь и отделить одно от другого. И вот я приступил к этому. Что я нашел в этом учении ложного, что я нашел истинного и к каким выводам я пришел, составляет следующие части сочинения, которое, если оно того стоит и нужно кому-нибудь, вероятно будет когда-нибудь и где-нибудь напечатано.
Que na doutrina há verdade, para mim é indubitável; mas também é indubitável que nela há mentira, e eu tenho de encontrar a verdade e a mentira e separar uma da outra. E eis que me pus a isso. O que encontrei de falso nessa doutrina, o que encontrei de verdadeiro e a que conclusões cheguei, isso forma as partes seguintes da obra, que, se valer a pena e for necessária a alguém, provavelmente será publicada um dia, em algum lugar.
* * *
* * *
Это было написано мною три года тому назад.
Isto foi escrito por mim há três anos.
Теперь, пересматривая эту печатаемую часть и возвращаясь к тому ходу мысли и к тем чувствам, которые были во мне, когда я переживал ее, я на днях увидал сон. Сон этот выразил для меня в сжатом образе всё то, что я пережил и описал, и потому думаю, что и для тех, которые поняли меня, описание этого сна освежит, уяснит и соберет в одно всё то, что так длинно рассказано на этих страницах. Вот этот сон: Вижу я, что лежу на постели. И мне ни хорошо, ни дурно, я лежу на спине. Но я начинаю думать о том, хорошо ли мне лежать; и что-то, мне кажется, неловко ногам: коротко ли, неровно ли, но неловко что-то; я пошевеливаю ногами и вместе с тем начинаю обдумывать, как и на чем я лежу, чего мне до тех пор не приходило в голову. И наблюдая свою постель, я вижу, что лежу на плетеных веревочных помочах, прикрепленных к бочинам кровати. Ступни мои лежат на одной такой помочи, голени — на другой, ногам неловко. Я почему-то знаю, что помочи эти можно передвигать. И движением ног отталкиваю крайнюю помочу под ногами. Мне кажется, что так будет покойнее. Но я оттолкнул ее слишком далеко, хочу захватить ее ногами, но с этим движеньем выскальзывает из-под голеней и другая помоча, и ноги мои свешиваются. Я делаю движение всем телом, чтобы справиться, вполне уверенный, что я сейчас устроюсь; но с этим движением выскальзывают и перемещаются подо мной еще и другие помочи, и я вижу, что дело совсем портится: весь низ моего тела спускается и висит, ноги не достают до земли. Я держусь только верхом спины, и мне становится не только неловко, но отчего-то жутко. — Тут только я спрашиваю себя то, чего прежде мне и не приходило в голову. Я спрашиваю себя: где я и на чем я лежу? И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу вниз, туда, куда свисло мое тело, и куда, я чувствую, что должен упасть сейчас. Я гляжу вниз и не верю своим глазам. Не то что я на высоте, подобной высоте высочайшей башни или горы, а я на такой высоте, какую я не мог никогда вообразить себе.
Agora, revendo esta parte que se publica e voltando àquela marcha do pensamento e àqueles sentimentos que havia em mim quando a vivi, tive há poucos dias um sonho. Esse sonho exprimiu para mim, numa imagem condensada, tudo o que vivi e descrevi, e por isso penso que também para os que me compreenderam a descrição desse sonho vai refrescar, esclarecer e juntar numa coisa só tudo o que foi contado tão longamente nestas páginas. Eis o sonho. Vejo que estou deitado numa cama. E não estou nem bem nem mal, estou deitado de costas. Mas começo a pensar se estou bem deitado; e alguma coisa, parece-me, incomoda as pernas: se é curto, se é desigual, mas alguma coisa incomoda; mexo as pernas e ao mesmo tempo começo a considerar como e sobre o que estou deitado, coisa que até então não me tinha vindo à cabeça. E, observando a minha cama, vejo que estou deitado sobre tiras de corda trançada, presas aos lados da cama. Os meus pés estão sobre uma dessas tiras, as canelas sobre outra; as pernas estão incômodas. Não sei por quê, sei que essas tiras se podem deslocar. E, com um movimento das pernas, empurro a tira da ponta, debaixo dos pés. Parece-me que assim ficará mais cômodo. Mas empurrei-a longe demais, quero pegá-la com as pernas, mas com esse movimento escapa de debaixo das canelas também a outra tira, e as minhas pernas ficam pendendo. Faço um movimento com o corpo todo, para me ajeitar, certo de que logo vou me acomodar; mas com esse movimento escapam e se deslocam debaixo de mim ainda outras tiras, e vejo que a coisa vai ficando de todo ruim: toda a parte de baixo do meu corpo desce e fica pendurada, as pernas não alcançam o chão. Só me seguro pela parte de cima das costas, e não só fico incômodo, mas, não sei por quê, sinto medo. Só então pergunto a mim mesmo o que antes nem me tinha vindo à cabeça. Pergunto a mim mesmo: onde estou, e sobre o que estou deitado? E começo a olhar em volta, e antes de tudo olho para baixo, para onde pende o meu corpo e para onde, sinto, vou cair daqui a pouco. Olho para baixo e não acredito nos meus olhos. Não é que eu esteja a uma altura como a da torre ou da montanha mais alta: estou a uma altura que eu nunca poderia ter imaginado.
Я не могу даже разобрать — вижу ли я что-нибудь там, внизу, в той бездонной пропасти, над которой я вишу и куда меня тянет. Сердце сжимается, и я испытываю ужас. Смотреть туда ужасно. Если я буду смотреть туда, я чувствую, что я сейчас соскользну с последних помочей и погибну. Я не смотрю, но не смотреть еще хуже, потому что я думаю о том, что будет со мной сейчас, когда я сорвусь с последних помочей. И я чувствую, что от ужаса я теряю последнюю державу и медленно скольжу по спине ниже и ниже. Еще мгновенье, и я оторвусь. И тогда приходит мне мысль: не может это быть правда. Это сон. Проснись. Я пытаюсь проснуться и не могу. Что же делать, что же делать? — спрашиваю я себя и взглядываю вверх. Вверху тоже бездна. Я смотрю в эту бездну неба и стараюсь забыть о бездне внизу, и, действительно, я забываю. Бесконечность внизу отталкивает и ужасает меня; бесконечность вверху притягивает и утверждает меня. Я так же вишу на последних, не выскочивших еще из-под меня помочах над пропастью; я знаю, что я вишу, но я смотрю только вверх, и страх мой проходит. Как это бывает во сне, какой-то голос говорит: «Заметь это, это оно!» и я гляжу всё дальше и дальше в бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь, помню всё, что было, и вспоминаю, как это всё случилось: как я шевелил ногами, как я повис, как я ужаснулся и как спасся от ужаса тем, что стал глядеть вверх. И я спрашиваю себя: ну, а теперь что же, я вишу всё так же? И я не столько оглядываюсь, сколько всем телом своим испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И вижу, что я уж не вишу и не падаю, а держусь крепко. Я спрашиваю себя, как я держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, под серединой моего тела, одна помоча, и что, глядя вверх, я лежу на ней в самом устойчивом равновесии, что она одна и держала прежде. И тут, как это бывает во сне, мне представляется тот механизм, посредством которого я держусь, очень естественным, понятным и несомненным, несмотря на то, что наяву этот механизм не имеет никакого смысла. Я во сне даже удивляюсь, как я не понимал этого раньше. Оказывается, что в головах у меня стоит столб, и твердость этого столба не подлежит никакому сомнению, несмотря на то, что стоять этому тонкому столбу не на чем. Потом от столба проведена петля как-то очень хитро и вместе просто, и если лежишь на этой петле серединой тела и смотришь вверх, то даже и вопроса не может быть о падении. Всё это мне было ясно, и я был рад и спокоен. И как будто кто-то мне говорит: смотри же, запомни. И я проснулся.
Não consigo nem distinguir se vejo alguma coisa lá embaixo, naquele abismo sem fundo sobre o qual estou pendurado e para onde sou puxado. O coração se aperta, e sinto horror. Olhar para lá é horrível. Se eu olhar para lá, sinto que vou escorregar agora mesmo das últimas tiras e morrer. Não olho, mas não olhar é ainda pior, porque penso no que vai acontecer comigo daqui a pouco, quando me soltar das últimas tiras. E sinto que, de horror, perco o último apoio e escorrego devagar pelas costas, mais e mais para baixo. Mais um instante, e vou me soltar. E então me vem o pensamento: isto não pode ser verdade. É um sonho. Acorda. Tento acordar e não consigo. Que fazer, que fazer?, pergunto a mim mesmo, e olho para cima. Em cima também há um abismo. Olho para esse abismo do céu e procuro esquecer o abismo de baixo, e de fato esqueço. O infinito de baixo me repele e me horroriza; o infinito de cima me atrai e me firma. Continuo pendurado do mesmo modo, sobre o abismo, nas últimas tiras, que ainda não escaparam de debaixo de mim; sei que estou pendurado, mas olho só para cima, e o meu medo passa. Como acontece nos sonhos, uma voz diz: “Repara nisto, é isto!”, e olho cada vez mais longe no infinito de cima, e sinto que me acalmo, lembro-me de tudo o que aconteceu e me recordo de como tudo isso se deu: de como mexi as pernas, de como fiquei pendurado, de como me horrorizei e de como me salvei do horror pondo-me a olhar para cima. E pergunto a mim mesmo: pois bem, e agora? Continuo pendurado do mesmo modo? E não tanto olho em volta quanto sinto com todo o corpo o ponto de apoio em que me sustento. E vejo que já não estou pendurado nem caio, mas me sustento com firmeza. Pergunto a mim mesmo como me sustento, apalpo-me, olho em volta e vejo que debaixo de mim, debaixo do meio do meu corpo, há uma tira só, e que, olhando para cima, estou deitado sobre ela no equilíbrio mais estável, e que só ela já me sustentava antes. E então, como acontece nos sonhos, o mecanismo pelo qual me sustento me parece muito natural, compreensível e indubitável, embora, acordado, esse mecanismo não tenha nenhum sentido. No sonho até me espanto de não ter compreendido isso antes. Vejo que à minha cabeceira há uma coluna, e a solidez dessa coluna não admite nenhuma dúvida, embora essa coluna fina não tenha sobre o que se apoiar. Depois, da coluna sai um laço, de um modo muito engenhoso e ao mesmo tempo simples, e, se nos deitamos sobre esse laço com o meio do corpo e olhamos para cima, não pode haver nem sequer a questão de cair. Tudo isso era claro para mim, e eu estava contente e tranquilo. E é como se alguém me dissesse: Olha bem, guarda isto. E acordei.
Fim
16 de 16 · índice