Confissão — Capítulo XV

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Сколько раз я завидовал мужикам за их безграмотность и неученость. Из тех положений веры, из которых для меня выходили явные бессмыслицы, для них не выходило ничего ложного; они могли принимать их и могли верить в истину, в ту истину, в которую и я верил. Только для меня, несчастного, ясно было, что истина тончайшими нитями переплетена с ложью и что я не могу принять ее в таком виде.

Quantas vezes invejei os camponeses por serem analfabetos e sem estudo. Das proposições da fé, das quais para mim resultavam absurdos evidentes, para eles não resultava nada de falso; eles podiam aceitá-las e podiam crer na verdade, naquela verdade em que também eu cria. Só para mim, infeliz, estava claro que a verdade está entrelaçada com a mentira pelos fios mais finos e que eu não posso aceitá-la desse jeito.

Так я жил года три, и первое время, когда я, как оглашенный, только понемногу приобщался к истине, только руководимый чутьем шел туда, где мне казалось светлее, эти столкновения менее поражали меня. Когда я не понимал чего-нибудь, я говорил себе: «я виноват, я дурен». Но чем больше я стал проникаться теми истинами, которым я учился, чем более они становились основой жизни, тем тяжелее, разительнее стали эти столкновения и, тем резче становилась та черта, которая есть между тем, чего я не понимаю, потому что не умею понимать, и тем, чего нельзя понять иначе, как солгав перед самим собою.

Assim vivi uns três anos, e nos primeiros tempos, quando eu, como um , só aos poucos me aproximava da verdade, quando só guiado pelo faro ia para onde me parecia haver mais luz, esses choques me impressionavam menos. Quando eu não compreendia alguma coisa, dizia a mim mesmo: “a culpa é minha, eu sou mau”. Mas, quanto mais eu me impregnava das verdades que aprendia, quanto mais elas se tornavam a base da vida, tanto mais pesados e mais chocantes se tornavam esses choques, e tanto mais nítida se tornava a linha que há entre aquilo que não compreendo porque não sei compreender e aquilo que não se pode compreender senão mentindo a si mesmo.

Несмотря на эти сомнения и страдания, я еще держался православия. Но явились вопросы жизни, которые надо было разрешить, и тут разрешение этих вопросов церковью — противное самым основам той веры, которою я жил, — окончательно заставило меня отречься от возможности общения с православием. Вопросы эти были, во-первых, отношение церкви православной к другим церквам — к католичеству и к так называемым раскольникам. В это время, вследствие моего интереса к вере, я сближался с верующими разных исповеданий: католиками, протестантами, старообрядцами, молоканами и др. И много я встречал из них людей нравственно высоких и истинно верующих. Я желал быть братом этих людей. И что же? — То учение, которое обещало мне соединить всех единою верою и любовью, это самое учение в лице своих лучших представителей сказало мне, что это всё люди, находящиеся во лжи, что то, что дает им силу жизни, есть искушение дьявола, и что мы одни в обладании единой возможной истины. И я увидал, что всех, не исповедующих одинаково с ними веру, православные считают еретиками, точь-в-точь так же, как католики и другие считают православие еретичеством; я увидал, что ко всем, не исповедующим внешними символами и словами свою веру так же, как православие, — православие, хотя и пытается скрыть это, относится враждебно, как оно и должно быть, во-первых, потому, что утверждение о том, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, которое может сказать один человек другому, и, во-вторых, потому, что человек, любящий детей и братьев своих, не может не относиться враждебно к людям, желающим обратить его детей и братьев в веру ложную. И враждебность эта усиливается по мере большего знания вероучения. И мне, полагавшему истину в единении любви, невольно бросилось в глаза то, что самое вероучение разрушает то, что оно должно произвести.

Apesar dessas dúvidas e desses sofrimentos, eu ainda me mantinha na ortodoxia. Mas surgiram questões da vida que era preciso resolver, e então a solução que a Igreja dava a essas questões, contrária aos próprios fundamentos da fé de que eu vivia, obrigou-me definitivamente a renunciar à possibilidade da comunhão com a ortodoxia. Essas questões eram, primeiro, a relação da Igreja ortodoxa com as outras Igrejas: com o catolicismo e com os chamados . Nesse tempo, por causa do meu interesse pela fé, eu me aproximava de crentes de várias confissões: católicos, protestantes, , e outros. E encontrei muitos homens moralmente elevados e de fé verdadeira entre eles. Eu desejava ser irmão desses homens. E que aconteceu? A doutrina que me prometera unir a todos numa só fé e num só amor, essa mesma doutrina, na pessoa dos seus melhores representantes, me disse que todos esses homens estão na mentira, que o que lhes dá a força da vida é uma tentação do diabo, e que só nós possuímos a única verdade possível. E vi que os ortodoxos consideram hereges a todos os que não professam a fé do mesmo modo que eles, tal e qual como os católicos e os outros consideram a ortodoxia uma heresia; vi que a ortodoxia, embora tente escondê-lo, trata com hostilidade a todos os que não professam a sua fé com os mesmos símbolos exteriores e as mesmas palavras que a ortodoxia, como tem de ser: primeiro, porque a afirmação de que você está na mentira e eu na verdade é a palavra mais cruel que um homem pode dizer a outro, e, segundo, porque o homem que ama os seus filhos e irmãos não pode deixar de tratar com hostilidade os que querem converter os seus filhos e irmãos a uma fé falsa. E essa hostilidade aumenta à medida que se conhece mais a doutrina. E a mim, que punha a verdade na união do amor, saltou-me aos olhos, sem que eu quisesse, que a própria doutrina destrói aquilo que deve produzir.

Соблазн этот до такой степени очевиден, до такой степени нам, образованным людям, живавшим в странах, где исповедуются разные веры, и видавшим то презрительное, самоуверенное, непоколебимое отрицание, с которым относится католик к православному и протестанту, православный к католику и протестанту, и протестант к обоим, и такое же отношение старообрядца, пашковца, шекера и всех вер, что самая очевидность соблазна в первое время озадачивает. Говоришь себе: да не может же быть, чтобы это было так просто, и все-таки люди не видали бы того, что если два утверждения друг друга отрицают, то ни в том, ни в другом нет той единой истины, какою должна быть вера. Что-нибудь тут есть. Есть какое-нибудь объяснение, — я и думал, что есть, и отыскивал это объяснение, и читал всё, что мог, по этому предмету, и советовался со всеми, с кем мог. И не получал никакого объяснения, кроме того же самого, по которому сумские гусары считают, что первый полк в мире Сумский гусарский, а желтые уланы считают, что первый полк в мире — это желтые уланы. Духовные лица всех разных исповеданий, лучшие представители из них, ничего не сказали мне, как только то, что они верят, что они в истине, а те в заблуждении, и что всё, что они могут, это молиться о них. Я ездил к архимандритам, архиереям, старцам, схимникам и спрашивал, и никто никакой попытки не сделал объяснить мне этот соблазн. Один только из них разъяснил мне всё, но разъяснил так, что я уж больше ни у кого не спрашивал.

Esse escândalo é tão evidente, tão evidente para nós, pessoas instruídas, que vivemos em países onde se professam fés diversas e vimos a negação desdenhosa, segura de si, inabalável, com que o católico trata o ortodoxo e o protestante, o ortodoxo trata o católico e o protestante, e o protestante trata os dois, e a mesma atitude do , do , do e de todas as fés, que a própria evidência do escândalo, nos primeiros tempos, deixa perplexo. Dizemos a nós mesmos: não pode ser que seja tão simples e que, mesmo assim, as pessoas não tenham visto que, se duas afirmações se negam uma à outra, nem numa nem na outra está a verdade única que a fé deve ser. Aqui há alguma coisa. Há alguma explicação; e eu pensava que havia, e procurava essa explicação, e li tudo o que pude sobre o assunto, e me aconselhei com todos que pude. E não recebi nenhuma explicação, a não ser aquela mesma pela qual os de Sumy acham que o primeiro regimento do mundo é o dos de Sumy, e os amarelos acham que o primeiro regimento do mundo são os amarelos. Os eclesiásticos de todas as diversas confissões, os melhores representantes delas, não me disseram nada senão que eles creem que estão na verdade e os outros no erro, e que tudo o que podem fazer é rezar por eles. Fui ver , bispos, monges anciãos, monges do grande , e perguntei, e ninguém fez nenhuma tentativa de me explicar esse escândalo. Só um deles me esclareceu tudo, mas esclareceu de tal modo que não perguntei mais a ninguém.

Я говорил о том, что для всякого неверующего, обращающегося к вере (а подлежит этому обращению всё наше молодое поколение), этот вопрос представляется первым: почему истина не в лютеранстве, не в католицизме, а в православии? Его учат в гимназии, и ему нельзя не знать, как этого не знает мужик, что протестант, католик так же точно утверждают единую истинность своей веры. Исторические доказательства, подгибаемые каждым исповеданием в свою сторону, недостаточны. Нельзя ли, — говорил я, — выше понимать учение, так, чтобы с высоты учения исчезали бы различия, как они исчезают для истинно верующего? Нельзя ли идти дальше по тому пути, по которому мы идем с старообрядцами? Они утверждали, что крест, аллилуия и хождение вокруг алтаря у нас другие. Мы сказали: вы верите в Никейский символ, в семь таинств, и мы верим. Давайте же держаться этого, а в остальном делайте, как хотите. Мы соединились с ними тем, что поставили существенное в вере выше несущественного. Теперь с католиками нельзя ли сказать: вы верите в то-то и то-то, в главное, а по отношению к filioque и папе делайте, как хотите. Нельзя ли того же сказать и протестантам, соединившись с ними на главном? Собеседник мой согласился с моей мыслью, но сказал мне, что такие уступки произведут нарекания на духовную власть в том, что она отступает от веры предков, и произведут раскол, а призвание духовной власти — блюсти во всей чистоте грекороссийскую православную веру, переданную ей от предков.

Eu lhe disse que para todo descrente que se converte à fé (e toda a nossa geração jovem está sujeita a essa conversão) essa pergunta se apresenta em primeiro lugar: por que a verdade não está no luteranismo, nem no catolicismo, mas na ortodoxia? No ele aprende, e não pode deixar de saber, ao contrário do camponês, que o protestante e o católico afirmam do mesmo modo que só a sua fé é a verdadeira. As provas históricas, que cada confissão dobra para o seu lado, não bastam. Não se poderia, disse eu, compreender a doutrina de um modo mais alto, de modo que da altura da doutrina desaparecessem as diferenças, como desaparecem para quem crê de verdade? Não se poderia ir mais longe pelo caminho que seguimos com os ? Eles afirmavam que o sinal da cruz, o aleluia e a procissão em volta do altar são diferentes entre nós. Nós dissemos: vocês creem no símbolo de Niceia, nos sete sacramentos, e nós também cremos. Fiquemos então nisso, e no resto façam como quiserem. Unimo-nos a eles pondo o essencial da fé acima do que não é essencial. Agora, não se poderia dizer aos católicos: vocês creem nisto e naquilo, no principal, e quanto ao filioque [“e do Filho”] e ao papa, façam como quiserem? Não se poderia dizer o mesmo também aos protestantes, unindo-nos a eles no principal? O meu interlocutor concordou com a minha ideia, mas me disse que tais concessões trariam censuras à autoridade eclesiástica, de que ela se afasta da fé dos antepassados, e produziriam um cisma, e que a vocação da autoridade eclesiástica é guardar em toda a pureza a fé ortodoxa greco-russa que recebeu dos antepassados.

И я всё понял. Я ищу веры, силы жизни, а они ищут наилучшего средства исполнения перед людьми известных человеческих обязанностей. И, исполняя эти человеческие дела, они и исполняют их по-человечески. Сколько бы ни говорили они о своем сожалении о заблудших братьях, о молитвах о них, возносимых у престола Всевышнего, — для исполнения человеческих дел нужно насилие, и оно всегда прилагалось, прилагается и будет прилагаться. Если два исповедания считают себя в истине, а друг друга во лжи, то, желая привлечь братьев к истине, они будут проповедывать свое учение. А если ложное учение проповедуется неопытным сынам церкви, находящейся в истине, то церковь эта не может не сжечь книги, не удалить человека, соблазняющего сынов ее. Что же делать с тем, горящим огнем ложной, по мнению православия, веры сектантом, который в самом важном деле жизни, в вере, соблазняет сынов церкви? Что же с ним делать, как не отрубить ему голову или не запереть его? При Алексее Михайловиче сжигали на костре, т. е. по времени прилагали высшую меру наказания; в наше время прилагают тоже высшую меру — запирают в одиночное заключение. И я обратил внимание на то, что делается во имя вероисповедания, и ужаснулся, и уже почти совсем отрекся от православия. Второе отношение церкви к жизненным вопросам было отношение ее к войне и казням.

E eu compreendi tudo. Eu busco a fé, a força da vida, e eles buscam o melhor meio de cumprir diante dos homens certas obrigações humanas. E, cumprindo essas coisas humanas, cumprem-nas de modo humano. Por mais que falem do seu pesar pelos irmãos extraviados, das orações por eles, elevadas diante do trono do Altíssimo, para cumprir coisas humanas é preciso a violência, e ela sempre foi aplicada, é aplicada e será aplicada. Se duas confissões se julgam na verdade, e uma à outra na mentira, então, desejando atrair os irmãos para a verdade, pregarão a sua doutrina. E, se uma doutrina falsa é pregada aos filhos inexperientes da Igreja que está na verdade, essa Igreja não pode deixar de queimar os livros, de afastar o homem que escandaliza os seus filhos. Que fazer com esse sectário que arde no fogo de uma fé falsa, segundo a ortodoxia, e que, na coisa mais importante da vida, a fé, escandaliza os filhos da Igreja? Que fazer com ele, senão cortar-lhe a cabeça ou prendê-lo? No tempo de Aleixo Mikháilovitch queimavam na fogueira, isto é, aplicavam a pena mais alta do tempo; no nosso tempo aplicam também a pena mais alta: prendem em cela solitária. E voltei a atenção para o que se faz em nome da confissão religiosa, e fiquei horrorizado, e já quase renunciei de todo à ortodoxia. A segunda relação da Igreja com as questões da vida era a sua relação com a guerra e com as execuções.

В это время случилась война в России. И русские стали во имя христианской любви убивать своих братьев. Не думать об этом нельзя было. Не видеть, что убийство есть зло, противное самым первым основам всякой веры, нельзя было. А вместе с тем в церквах молились об успехе нашего оружия, и учители веры признавали это убийство делом, вытекающим из веры. И не только эти убийства на войне, но во время тех смут, которые последовали за войной, я видел членов церкви, учителей ее, монахов, схимников, которые одобряли убийство заблудших беспомощных юношей. И я обратил внимание на всё то, что делается людьми, исповедующими христианство, и ужаснулся.

Nesse tempo houve a guerra na Rússia. E os russos começaram, em nome do amor cristão, a matar os seus irmãos. Não se podia deixar de pensar nisso. Não se podia deixar de ver que o assassinato é um mal, contrário aos primeiros fundamentos de qualquer fé. E, ao mesmo tempo, nas igrejas se rezava pelo sucesso das nossas armas, e os mestres da fé reconheciam esse assassinato como coisa que decorre da fé. E não só esses assassinatos na guerra: durante as desordens que se seguiram à guerra, vi membros da Igreja, mestres dela, monges, monges do grande , que aprovavam o assassinato de moços extraviados e indefesos. E voltei a atenção para tudo o que fazem os homens que professam o cristianismo, e fiquei horrorizado.

15 de 16 · índice