Confissão — Capítulo IV

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперед знал, что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет.

A minha vida parou. Eu podia respirar, comer, beber, dormir, e não podia deixar de respirar, de comer, de beber, de dormir; mas vida não havia, porque não havia desejos cuja satisfação eu achasse razoável. Se eu desejava alguma coisa, sabia de antemão que, satisfizesse ou não o meu desejo, nada resultaria disso.

Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мои желания, я бы не знал, что сказать. Если есть у меня не желания, но привычки желаний прежних, в пьяные минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица.

Se viesse uma fada e se oferecesse para realizar os meus desejos, eu não saberia o que dizer. Se tenho, nos momentos de embriaguez, não desejos, mas os hábitos dos desejos de antes, nos momentos sóbrios sei que é um engano, que não há nada a desejar. Nem conhecer a verdade eu podia desejar, porque adivinhava em que ela consistia. A verdade era que a vida é um absurdo.

Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана жизни и счастья и настоящих страданий и настоящей смерти — полного уничтожения.

Era como se eu tivesse vivido, vivido, andado, andado, e chegado a um abismo, e visse com clareza que à frente não há nada além da perdição. E não se pode parar, e não se pode voltar atrás, e não se pode fechar os olhos para não ver que à frente não há nada além do engano da vida e da felicidade, e de sofrimentos verdadeiros e de uma morte verdadeira: a aniquilação completa.

Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общее хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее.

A vida se tornou odiosa para mim; uma força invencível me arrastava a me livrar dela de algum modo. Não se pode dizer que eu quisesse me matar. A força que me arrastava para longe da vida era mais forte, mais plena, mais geral que um querer. Era uma força parecida com a antiga ânsia de viver, só que em sentido contrário. Eu tendia com todas as forças para longe da vida. A ideia do suicídio me veio com a mesma naturalidade com que antes me vinham as ideias de melhorar a vida. Essa ideia era tão sedutora que eu tinha de usar astúcias contra mim mesmo para não a executar depressa demais. Eu não queria me apressar só porque queria empregar todos os esforços para me desenredar! Se não me desenredar, sempre há tempo, dizia a mim mesmo. E foi então que eu, um homem feliz, tirei a corda do meu quarto, onde ficava sozinho toda noite ao me despir, para não me enforcar na trave entre os armários, e deixei de sair para caçar com espingarda, para não me deixar seduzir por um meio fácil demais de me livrar da vida. Eu mesmo não sabia o que queria: tinha medo da vida, queria fugir dela e, no entanto, ainda esperava alguma coisa dela.

И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми — десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.

E isso me aconteceu no tempo em que eu tinha, por todos os lados, o que se considera a felicidade perfeita: foi quando eu ainda não tinha cinquenta anos. Eu tinha uma mulher boa, amorosa e amada, bons filhos, uma grande propriedade, que crescia e aumentava sem esforço da minha parte. Era respeitado pelos parentes e conhecidos mais do que nunca, era louvado pelos estranhos e podia considerar, sem me iludir muito, que tinha renome. Além disso, não só não estava doente do corpo nem do espírito, como, ao contrário, gozava de um vigor do espírito e do corpo que raramente encontrei nos da minha idade: no corpo, podia trabalhar na do feno sem ficar atrás dos camponeses; na inteligência, podia trabalhar oito, dez horas seguidas sem sentir nenhuma consequência desse esforço. E nessa situação cheguei ao ponto de não poder viver e, tendo medo da morte, ter de usar astúcias contra mim mesmo para não tirar a minha própria vida.

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления.

Esse estado de alma se exprimia para mim assim: a minha vida é uma brincadeira tola e maldosa que alguém fez comigo. Embora eu não admitisse nenhum “alguém” que me tivesse criado, essa forma de imaginar, a de que alguém me fizera uma brincadeira maldosa e tola ao me pôr no mundo, era a forma de imaginar mais natural para mim.

Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь потешается, глядя на меня, как я целые 30—40 лет жил, жил учась, развиваясь, возрастая телом и духом, и как я теперь, совсем окрепнув умом, дойдя до той вершины жизни, с которой открывается вся она, — как я дурак-дураком стою на этой вершине, ясно понимая, что ничего в жизни и нет, и не было, и не будет. «А ему смешно...»

Sem querer, eu imaginava que lá, em algum lugar, há alguém que agora se diverte olhando para mim, vendo como vivi trinta, quarenta anos inteiros, vivi aprendendo, desenvolvendo-me, crescendo no corpo e no espírito, e como agora, com a inteligência já bem firme, tendo chegado ao cume da vida, de onde ela se descortina inteira, como estou parado nesse cume feito um bobo, compreendendo com clareza que não há nada na vida, que não houve nem haverá. “E ele acha graça...”

Но есть ли, или нет этот кто-нибудь, который смеется надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Всё это так давно всем известно. Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить — вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо.

Mas, exista ou não esse alguém que ri de mim, isso não me alivia. Eu não podia dar nenhum sentido razoável a nenhum ato, nem a toda a minha vida. Só me espantava como eu tinha podido não compreender isso logo no começo. Tudo isso é sabido de todos há tanto tempo. Hoje ou amanhã virão as doenças, a morte (e já vinham), sobre as pessoas amadas, sobre mim, e não restará nada além do fedor e dos vermes. As minhas obras, fossem quais fossem, serão todas esquecidas, mais cedo ou mais tarde, e eu mesmo não existirei. Então para que me afadigar? Como pode o homem não ver isso e viver? Isso é que é espantoso! Só se pode viver enquanto se está embriagado de vida; mas, quando se fica sóbrio, não se pode deixar de ver que tudo isso não passa de um engano, e de um engano tolo! É isso mesmo: não há nem sequer nada de engraçado nem de espirituoso, mas é simplesmente cruel e tolo.

Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всё держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Há muito tempo se conta uma fábula oriental sobre um viajante surpreendido na estepe por uma fera enfurecida. Para escapar da fera, o viajante salta para dentro de um poço sem água, mas no fundo do poço vê um dragão de goela aberta, pronto para devorá-lo. E o infeliz, sem ousar sair, para não morrer pela fera enfurecida, e sem ousar saltar para o fundo do poço, para não ser devorado pelo dragão, agarra-se aos ramos de um arbusto silvestre que cresce nas fendas do poço e fica pendurado nele. Os braços se cansam, e ele sente que logo terá de se entregar à perdição que o espera dos dois lados; mas continua agarrado, e enquanto está agarrado olha em volta e vê que dois ratos, um preto e outro branco, dando a volta por igual no tronco do arbusto em que ele está pendurado, vão roendo esse tronco. A qualquer momento o arbusto vai partir-se sozinho e arrancar-se, e ele cairá na goela do dragão. O viajante vê isso e sabe que vai morrer inevitavelmente; mas, enquanto está pendurado, procura em volta de si e encontra nas folhas do arbusto gotas de mel, alcança-as com a língua e as lambe. Assim também eu estou agarrado aos ramos da vida, sabendo que o dragão da morte me espera inevitavelmente, pronto para me despedaçar, e não consigo compreender por que vim parar neste tormento. E tento chupar o mel que antes me consolava; mas esse mel já não me alegra, e o rato branco e o rato preto, o dia e a noite, roem o ramo a que estou agarrado. Vejo com clareza o dragão, e o mel já não é doce para mim. Vejo uma coisa só, o dragão inevitável e os ratos, e não consigo desviar deles o olhar. E isto não é uma fábula: é a verdade verdadeira, indiscutível e compreensível para todos.

Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно — истина. Остальное всё — ложь.

O antigo engano das alegrias da vida, que abafava o horror do dragão, já não me engana. Por mais que me digam: você não pode compreender o sentido da vida, não pense, viva, eu não posso fazer isso, porque fiz isso tempo demais antes. Agora não posso deixar de ver o dia e a noite, que correm e me levam à morte. Vejo só isso, porque só isso é a verdade. Todo o resto é mentira.

Те две капли меда, которые дольше других отводили мне глаза от жестокой истины — любовь к семье и к писательству, которое я называл искусством, — уже не сладки мне.

As duas gotas de mel que por mais tempo que as outras me desviaram os olhos da verdade cruel, o amor à família e à literatura, que eu chamava de arte, já não são doces para mim.

«Семья»... — говорил я себе; — но семья — жена, дети; они тоже люди. Они находятся в тех же самых условиях, в каких и я: они или должны жить во лжи, или видеть ужасную истину. Зачем же им жить? Зачем мне любить их, беречь, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия! Любя их, я не могу скрывать от них истины, — всякий шаг в познании ведет их к этой истине. А истина — смерть.

“A família...”, dizia eu a mim mesmo; “mas a família é a mulher, os filhos; eles também são pessoas. Estão nas mesmíssimas condições que eu: ou têm de viver na mentira, ou de ver a verdade terrível. Para que hão de viver? Para que hei de amá-los, protegê-los, criá-los e vigiá-los? Para o mesmo desespero que há em mim, ou para a estupidez! Se os amo, não posso esconder-lhes a verdade; cada passo no conhecimento os leva a essa verdade. E a verdade é a morte.”

«Искусство, поэзия?..» Долго под влиянием успеха похвалы людской я уверял себя, что это — дело, которое можно делать, несмотря на то, что придет смерть, которая уничтожит всё — и меня, и мои дела, и память о них; но скоро я увидал, что и это — обман. Мне было ясно, что искусство есть украшение жизни, заманка к жизни. Но жизнь потеряла для меня свою заманчивость, как же я могу заманивать других? Пока я не жил своею жизнью, а чужая жизнь несла меня на своих волнах, пока я верил, что жизнь имеет смысл, хоть я и не умею выразить его, — отражения жизни всякого рода в поэзии и искусствах доставляли мне радость, мне весело было смотреть на жизнь в это зеркальце искусства; но когда я стал отыскивать смысл жизни, когда я почувствовал необходимость самому жить, — зеркальце это стало мне или ненужно, излишне и смешно, или мучительно. Мне нельзя уже было утешаться тем, что я в зеркальце вижу, что положение мое глупо и отчаянно. Хорошо мне было радоваться этому, когда в глубине души я верил, что жизнь моя имеет смысл. Тогда эта игра светов и теней — комического, трагического, трогательного, прекрасного, ужасного в жизни — потешала меня. Но когда я знал, что жизнь бессмысленна и ужасна, — игра в зеркальце не могла уже забавлять меня. Никакая сладость меда не могла быть сладка мне, когда я видел дракона и мышей, подтачивающих мою опору.

“A arte, a poesia?...” Por muito tempo, sob a influência do sucesso, do louvor dos homens, convenci-me de que era uma coisa que se podia fazer, apesar de vir a morte, que destruirá tudo: a mim, as minhas obras e a lembrança delas; mas logo vi que também isso era um engano. Estava claro para mim que a arte é um enfeite da vida, um chamariz para a vida. Mas a vida tinha perdido para mim o seu atrativo; como eu podia atrair os outros? Enquanto eu não vivia a minha própria vida e uma vida alheia me levava nas suas ondas, enquanto acreditava que a vida tem sentido, ainda que eu não saiba exprimi-lo, os reflexos da vida de toda espécie na poesia e nas artes me davam alegria, era agradável olhar a vida nesse espelhinho da arte; mas, quando comecei a buscar o sentido da vida, quando senti a necessidade de viver eu mesmo, esse espelhinho se tornou para mim ou desnecessário, supérfluo e ridículo, ou doloroso. Eu já não podia consolar-me com ver no espelhinho que a minha situação era estúpida e desesperada. Era bom para mim alegrar-me com isso quando, no fundo da alma, eu acreditava que a minha vida tinha sentido. Então esse jogo de luzes e sombras, do cômico, do trágico, do comovente, do belo, do terrível da vida, me divertia. Mas, quando eu sabia que a vida é absurda e terrível, o jogo no espelhinho já não podia me distrair. Nenhuma doçura de mel podia ser doce para mim, quando eu via o dragão e os ratos que roíam o meu apoio.

Но и этого мало. Если б я просто понял, что жизнь не имеет смысла, я спокойно бы мог знать это, мог бы знать, что это — мой удел. Но я не мог успокоиться на этом. Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашел ужас оттого, что он заблудился, и он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг еще больше путает его, и не может не метаться.

Mas isso ainda é pouco. Se eu simplesmente tivesse compreendido que a vida não tem sentido, poderia saber isso tranquilamente, poderia saber que essa é a minha sorte. Mas eu não podia sossegar nisso. Se eu fosse como um homem que mora numa floresta da qual sabe que não há saída, poderia viver; mas eu era como um homem perdido na floresta, a quem tomou o pavor por estar perdido, e ele se debate, querendo sair para a estrada, sabe que cada passo o enreda mais e não pode deixar de se debater.

Вот это было ужасно. И чтоб избавиться от этого ужаса, я хотел убить себя. Я испытывал ужас перед тем, что ожидает меня — знал, что этот ужас ужаснее самого положения, но не мог отогнать его и не мог терпеливо ожидать конца. Как ни убедительно было рассуждение о том, что всё равно разорвется сосуд в сердце или лопнет что-нибудь, и всё кончится, я не мог терпеливо ожидать конца. Ужас тьмы был слишком велик, и я хотел поскорее, поскорее избавиться от него петлей или пулей. И вот это-то чувство сильнее всего влекло меня к самоубийству.

Isso é que era terrível. E para me livrar desse horror eu queria me matar. Eu sentia horror diante do que me esperava; sabia que esse horror era mais terrível que a própria situação, mas não conseguia afastá-lo e não conseguia esperar com paciência o fim. Por mais convincente que fosse o raciocínio de que de qualquer modo um vaso se romperá no coração ou alguma coisa vai estourar, e tudo acabará, eu não conseguia esperar com paciência o fim. O horror das trevas era grande demais, e eu queria livrar-me dele o mais depressa, o mais depressa possível, com a corda ou com a bala. E era esse sentimento, justamente, que mais me arrastava ao suicídio.

4 de 16 · índice