Confissão — Capítulo V
V
«Но, может быть, я просмотрел что-нибудь, не понял чего-нибудь? — несколько раз говорил я себе. — Не может же быть, чтобы это состояние отчаяния было свойственно людям». И я искал объяснения на мои вопросы во всех тех знаниях, которые приобрели люди. И я мучительно и долго искал, и не из праздного любопытства, не вяло искал, но искал мучительно, упорно, дни и ночи, — искал, как ищет погибающий человек спасенья, — и ничего не нашел.
“Mas talvez eu tenha deixado escapar alguma coisa, não tenha compreendido alguma coisa?”, dizia a mim mesmo várias vezes. “Não é possível que esse estado de desespero seja próprio dos homens.” E eu procurava explicação para as minhas perguntas em todos os conhecimentos que os homens adquiriram. E procurei com tormento e por muito tempo, e não por curiosidade ociosa, não procurei com moleza, mas procurei com tormento, com obstinação, dia e noite, procurei como procura a salvação um homem que está morrendo, e não encontrei nada.
Я искал во всех знаниях и не только не нашел, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние — бессмыслица жизни, — есть единственное несомненное знание, доступное человеку.
Procurei em todos os conhecimentos e não só não encontrei, como me convenci de que todos os que, assim como eu, tinham procurado no conhecimento, do mesmo modo não tinham encontrado nada. E não só não tinham encontrado, como tinham reconhecido claramente que aquilo mesmo que me levava ao desespero, o absurdo da vida, é o único conhecimento indubitável acessível ao homem.
Я искал везде и, благодаря жизни, проведенной в учении, а также тому, что, по связям своим с миром ученым, мне были доступны сами ученые всех разнообразных отраслей знания, не отказывавшиеся открывать мне все свои знания не только в книгах, но и в беседах, — я узнал всё то, что на вопрос жизни отвечает знание.
Procurei em toda parte e, graças à vida passada nos estudos, e também porque, pelas minhas ligações com o mundo erudito, eu tinha acesso aos próprios sábios de todos os vários ramos do conhecimento, que não se recusavam a me abrir todo o seu saber, não só nos livros, mas também nas conversas, fiquei sabendo tudo o que o conhecimento responde à pergunta da vida.
Долго я никак не мог поверить тому, что знание ничего другого не отвечает на вопросы жизни, как то, что оно отвечает. Долго мне казалось, вглядываясь в важность и серьезность тона науки, утверждавшей свои положения, не имеющие ничего общего с вопросами человеческой жизни, что я чего-нибудь не понимаю. Долго я робел перед знанием, и мне казалось, что несоответственность ответов моим вопросам происходит не по вине знания, а от моего невежества; но дело было для меня не шуточное, не забава, а дело всей моей жизни, и я волей-неволей был приведен к убеждению, что вопросы мои — одни законные вопросы, служащие основой всякого знания, и что виноват не я с моими вопросами, а наука, если она имеет притязательность отвечать на эти вопросы.
Por muito tempo não pude de modo nenhum acreditar que o conhecimento não responde às perguntas da vida outra coisa senão o que responde. Por muito tempo me pareceu, olhando a importância e a seriedade do tom da ciência, que afirmava as suas proposições, sem nada em comum com as perguntas da vida humana, que eu não estava entendendo alguma coisa. Por muito tempo fiquei tímido diante do conhecimento, e me parecia que a falta de correspondência entre as respostas e as minhas perguntas não era culpa do conhecimento, mas da minha ignorância; mas a coisa não era para mim brincadeira nem passatempo, era a questão de toda a minha vida, e, quisesse ou não, fui levado à convicção de que as minhas perguntas eram as únicas perguntas legítimas, que servem de base a todo conhecimento, e de que o culpado não era eu com as minhas perguntas, mas a ciência, se ela tem a pretensão de responder a essas perguntas.
Вопрос мой — тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, — тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, — что выйдет из всей моей жизни?»
A minha pergunta, aquela que aos cinquenta anos me levou ao suicídio, era a pergunta mais simples, que está na alma de todo homem, da criança tola ao velho mais sábio: a pergunta sem a qual a vida é impossível, como eu experimentei na prática. A pergunta é esta: “Que resultará do que faço hoje, do que farei amanhã? Que resultará de toda a minha vida?”
Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?»
Dita de outro modo, a pergunta é esta: “Para que viver, para que desejar alguma coisa, para que fazer alguma coisa?” Pode-se ainda dizê-la de outro modo: “Há na minha vida algum sentido que não seja destruído pela morte inevitável que me espera?”
На этот-то, один и тот же, различно выраженный вопрос я искал ответа в человеческом знании. И я нашел, что по отношению к этому вопросу все человеческие знания разделяются как бы на две противоположные полусферы, на двух противоположных концах которых находятся два полюса: один — отрицательный, другой — положительный; но что ни на том, ни на другом полюсе нет ответов на вопросы жизни.
Era para essa pergunta, uma só e a mesma, dita de modos diversos, que eu procurava resposta no conhecimento humano. E descobri que, em relação a essa pergunta, todos os conhecimentos humanos se dividem como que em dois hemisférios opostos, em cujas extremidades opostas há dois polos: um negativo, outro positivo; mas que nem num polo nem no outro há respostas às perguntas da vida.
Один ряд знаний как бы и не признает вопроса, но зато ясно и точно отвечает на свои независимо поставленные вопросы: это — ряд знаний опытных, и на крайней точке их стоит математика; другой ряд знаний признает вопрос, но не отвечает на него: это — ряд знаний умозрительных, и на крайней их точке — метафизика.
Uma série de conhecimentos como que nem admite a pergunta, mas em compensação responde com clareza e exatidão às perguntas que ela mesma se põe, independentemente: é a série das ciências experimentais, e no seu ponto extremo está a matemática; a outra série de conhecimentos admite a pergunta, mas não lhe responde: é a série das ciências especulativas, e no seu ponto extremo está a metafísica.
С ранней молодости меня занимали умозрительные знания, но потом и математические и естественные науки привлекли меня, и пока я не поставил себе ясно своего вопроса, пока вопрос этот не вырос сам во мне, требуя настоятельно разрешения, до тех пор я удовлетворялся теми подделками ответов на вопрос, которые дает знание.
Desde a primeira juventude me interessavam as ciências especulativas, mas depois também a matemática e as ciências naturais me atraíram, e, enquanto não me pus com clareza a minha pergunta, enquanto essa pergunta não cresceu sozinha em mim, exigindo com urgência solução, contentei-me com as imitações de resposta que o conhecimento dá.
То, в области опытной, я говорил себе: «Всё развивается, дифференцируется, идет к усложнению и усовершенствованию, и есть законы, руководящие этим ходом. Ты — часть целого. Познав, насколько возможно, целое и познав закон развития, ты познаешь и свое место в этом целом, и самого себя». Как ни совестно мне признаться, но было время, когда я как будто удовлетворялся этим. Это было то самое время, когда я сам усложнялся и развивался. Мускулы мои росли и укреплялись, память обогащалась, способность мышления и понимания увеличивалась, я рос и развивался, и, чувствуя в себе этот рост, мне естественно было думать, что это-то и есть закон всего мира, в котором я найду разрешение и вопросов моей жизни. Но пришло время, когда рост во мне прекратился — я почувствовал, что не развиваюсь, а ссыхаюсь, мускулы мои слабеют, зубы падают, — и я увидал, что этот закон не только ничего мне не объясняет, но что и закона такого никогда не было и не могло быть, а что я принял за закон то, что нашел в себе в известную пору жизни. Я строже отнесся к определению этого закона; и мне ясно стало, что законов бесконечного развития не может быть; ясно стало, что сказать: в бесконечном пространстве и времени всё развивается, совершенствуется, усложняется, дифференцируется, — это значит ничего не сказать. Всё это — слова без значения, ибо в бесконечном нет ни сложного, ни простого, ни переда, ни зада, ни лучше, ни хуже.
Às vezes, no campo das ciências experimentais, eu dizia a mim mesmo: “Tudo se desenvolve, se diferencia, caminha para a complexidade e o aperfeiçoamento, e há leis que dirigem essa marcha. Você é parte do todo. Conhecendo, quanto possível, o todo e conhecendo a lei do desenvolvimento, você conhecerá também o seu lugar nesse todo, e a si mesmo.” Por mais vergonha que eu tenha de confessar, houve um tempo em que eu parecia me contentar com isso. Foi justamente o tempo em que eu mesmo ficava mais complexo e me desenvolvia. Os meus músculos cresciam e se fortaleciam, a memória se enriquecia, a capacidade de pensar e de compreender aumentava, eu crescia e me desenvolvia, e, sentindo em mim esse crescimento, era natural que eu pensasse que essa era justamente a lei do mundo inteiro, na qual eu encontraria também a solução das perguntas da minha vida. Mas chegou o tempo em que o crescimento parou em mim: senti que não me desenvolvia, mas secava, os meus músculos enfraqueciam, os dentes caíam, e vi que essa lei não só não me explicava nada, como nunca houve nem podia haver uma lei assim, e que eu tinha tomado por lei o que encontrara em mim numa certa época da vida. Fui mais rigoroso na definição dessa lei; e ficou claro para mim que não pode haver leis de um desenvolvimento infinito; ficou claro que dizer: no espaço e no tempo infinitos tudo se desenvolve, se aperfeiçoa, se torna complexo, se diferencia, é não dizer nada. Tudo isso são palavras sem significado, pois no infinito não há nem o complexo nem o simples, nem a frente nem o fundo, nem melhor nem pior.
Главное же то, что вопрос мой личный: что я такое с моими желаниями? — оставался уже совсем без ответа. И я понял, что знания эти очень интересны, очень привлекательны, но что точны и ясны эти знания обратно пропорционально их приложимости к вопросам жизни: чем менее они приложимы к вопросам жизни, тем они точнее и яснее, чем более они пытаются давать решения на вопросы жизни, тем более они становятся неясными и непривлекательными. Если обратишься к той отрасли этих знаний, которые пытаются давать решения на вопросы жизни, — к физиологии, психологии, биологии, социологии, — то тут встречаешь поражающую бедность мысли, величайшую неясность, ничем не оправданную притязательность на решение неподлежащих вопросов и беспрестанные противоречия одного мыслителя с другими и даже с самим собою. Если обратишься к отрасли знаний, не занимающихся разрешением вопросов жизни, но отвечающих на свои научные, специальные вопросы, то восхищаешься силой человеческого ума, но знаешь вперед, что ответов на вопросы жизни нет. Эти знания прямо игнорируют вопрос жизни. Они говорят: «На то, что ты такое и зачем ты живешь, мы не имеем ответов и этим не занимаемся; а вот если тебе нужно знать законы света, химических соединений, законы развития организмов, если тебе нужно знать законы тел, их форм и отношение чисел и величин, если тебе нужно знать законы своего ума, то на всё это у нас есть ясные, точные и несомненные ответы».
O principal, porém, é que a minha pergunta pessoal, que sou eu com os meus desejos?, ficava inteiramente sem resposta. E compreendi que esses conhecimentos são muito interessantes, muito atraentes, mas que a sua exatidão e clareza estão na razão inversa da sua aplicação às perguntas da vida: quanto menos se aplicam às perguntas da vida, tanto mais exatos e claros são; quanto mais tentam dar soluções às perguntas da vida, tanto mais se tornam obscuros e pouco atraentes. Se nos voltamos para o ramo desses conhecimentos que tenta dar soluções às perguntas da vida, a fisiologia, a psicologia, a biologia, a sociologia, encontramos ali uma pobreza de pensamento espantosa, a maior obscuridade, uma pretensão sem nenhuma justificação de resolver perguntas que não lhes cabem e contradições incessantes de um pensador com os outros e até consigo mesmo. Se nos voltamos para o ramo dos conhecimentos que não se ocupa de resolver as perguntas da vida, mas responde às suas perguntas científicas, especiais, admiramos a força da inteligência humana, mas sabemos de antemão que respostas às perguntas da vida não há. Esses conhecimentos simplesmente ignoram a pergunta da vida. Dizem: “Ao que você é e para que vive, não temos respostas e não nos ocupamos disso; mas, se você precisa conhecer as leis da luz, das combinações químicas, as leis do desenvolvimento dos organismos, se precisa conhecer as leis dos corpos, das suas formas e a relação dos números e das grandezas, se precisa conhecer as leis da sua própria mente, para tudo isso temos respostas claras, exatas e indubitáveis.”
Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? — Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймешь законы этих видоизменений, тогда поймешь, зачем ты живешь.
Em geral, a relação das ciências experimentais com a pergunta da vida pode ser expressa assim: Pergunta: Para que vivo? Resposta: No espaço infinitamente grande, no tempo infinitamente longo, partículas infinitamente pequenas se modificam numa complexidade infinita, e, quando você compreender as leis dessas modificações, então compreenderá para que vive.
То, в области умозрительной, я говорил себе: «Всё человечество живет и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти все становятся выше и выше, и человечество идет к высшему благу. Я — часть человечества, и потому призвание мое состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества». И я во время слабоумия своего удовлетворялся этим; но как скоро ясно восстал во мне вопрос жизни, вся эта теория мгновенно рушилась. Не говоря о той недобросовестной неточности, при которой знания этого рода выдают выводы, сделанные из изучения малой части человечества, за общие выводы, не говоря о взаимной противоречивости разных сторонников этого воззрения о том, в чем состоят идеалы человечества, — странность, чтобы не сказать — глупость, этого воззрения состоит в том, что для того, чтоб ответить на вопрос, предстоящий каждому человеку: «что я такое» или: «зачем я живу», или: «что мне делать», — человек должен прежде разрешить вопрос: «что такое жизнь всего неизвестного ему человечества, из которой ему известна одна крошечная часть в один крошечный период времени». Для того чтобы понять, что он такое, человек должен прежде понять, что такое всё это таинственное человечество, состоящее из таких же людей, как и он сам, не понимающих самих себя.
Outras vezes, no campo das ciências especulativas, eu dizia a mim mesmo: “Toda a humanidade vive e se desenvolve com base em princípios espirituais, em ideais, que a dirigem. Esses ideais se exprimem nas religiões, nas ciências, nas artes, nas formas de Estado. Esses ideais se tornam todos cada vez mais altos, e a humanidade caminha para o bem supremo. Eu sou parte da humanidade, e por isso a minha vocação consiste em contribuir para a consciência e a realização dos ideais da humanidade.” E no tempo da minha fraqueza de espírito eu me contentava com isso; mas, assim que a pergunta da vida se levantou com clareza em mim, toda essa teoria desmoronou num instante. Para não falar da inexatidão de má-fé com que os conhecimentos desse tipo fazem passar por conclusões gerais as conclusões tiradas do estudo de uma pequena parte da humanidade, para não falar das contradições entre os diversos partidários dessa visão sobre o que são os ideais da humanidade, a estranheza, para não dizer a tolice, dessa visão está em que, para responder à pergunta que se põe a todo homem, “que sou eu?”, ou “para que vivo?”, ou “que devo fazer?”, o homem tem de resolver antes a pergunta: “que é a vida de toda a humanidade, que ele desconhece, da qual conhece uma minúscula parte num minúsculo período de tempo?” Para compreender o que é, o homem tem de compreender antes o que é toda essa misteriosa humanidade, composta de pessoas iguais a ele, que não compreendem a si mesmas.
Должен сознаться, что было время, когда я верил этому. Это было то время, когда у меня были свои излюбленные идеалы, оправдывавшие мои прихоти, и я старался придумать такую теорию, по которой я мог бы смотреть на свои прихоти, как на закон человечества. Но как скоро восстал в моей душе вопрос жизни во всей ясности, ответ этот тотчас же разлетелся прахом. И я понял, что как в науках опытных есть настоящие науки и полунауки, пытающиеся давать ответы на не подлежащие им вопросы, так и в этой области я понял, что есть целый ряд самых распространенных знаний, старающихся отвечать на не подлежащие вопросы. Полунауки этой области — науки юридические, социальные, исторические — пытаются разрешать вопросы человека тем, что они мнимо, каждая по-своему разрешают вопрос жизни всего человечества.
Devo confessar que houve um tempo em que acreditei nisso. Foi o tempo em que eu tinha os meus ideais prediletos, que justificavam os meus caprichos, e eu procurava inventar uma teoria pela qual pudesse olhar os meus caprichos como uma lei da humanidade. Mas, assim que a pergunta da vida se levantou na minha alma com toda a clareza, essa resposta logo se desfez em pó. E compreendi que, assim como nas ciências experimentais há ciências verdadeiras e semiciências, que tentam dar respostas a perguntas que não lhes cabem, também nesse campo, compreendi, há toda uma série de conhecimentos dos mais difundidos que procuram responder a perguntas que não lhes cabem. As semiciências desse campo, as ciências jurídicas, sociais, históricas, tentam resolver as perguntas do homem resolvendo em aparência, cada uma a seu modo, a pergunta da vida de toda a humanidade.
Но как в области опытных знаний человек, искренно спрашивающий, как мне жить, не может удовлетвориться ответом: изучи в бесконечном пространстве бесконечные по времени и сложности изменения бесконечных частиц, и тогда ты поймешь свою жизнь, точно так же не может искренний человек удовлетвориться ответом: изучи жизнь всего человечества, которого ни начала, ни конца мы не можем знать и малой части которого мы не знаем, и тогда ты поймешь свою жизнь. И точно так же, как в полунауках опытных, и эти полунауки тем более исполнены неясностей, неточностей, глупостей и противоречий, чем далее они уклоняются от своих задач. Задача опытной науки есть причинная последовательность материальных явлений. Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха. Задача умозрительной науки есть сознание беспричинной сущности жизни. Стоит ввести исследование причинных явлений, как явления социальные, исторические, и получается чепуха.
Mas, assim como no campo das ciências experimentais o homem que pergunta com sinceridade como devo viver não pode contentar-se com a resposta: estude no espaço infinito as mudanças, infinitas no tempo e na complexidade, de partículas infinitas, e então você compreenderá a sua vida, do mesmo modo o homem sincero não pode contentar-se com a resposta: estude a vida de toda a humanidade, cujo começo e cujo fim não podemos conhecer e da qual não conhecemos nem uma pequena parte, e então você compreenderá a sua vida. E, exatamente como nas semiciências experimentais, também essas semiciências estão tanto mais cheias de obscuridades, inexatidões, tolices e contradições quanto mais se afastam das suas tarefas. A tarefa da ciência experimental é a sequência causal dos fenômenos materiais. Basta a ciência experimental introduzir a questão da causa final, e o resultado é um disparate. A tarefa da ciência especulativa é a consciência da essência da vida, que não tem causa. Basta introduzir o estudo dos fenômenos causais, como os fenômenos sociais e históricos, e o resultado é um disparate.
Опытная наука тогда только дает положительное знание и являет величие человеческого ума, когда она не вводит в свои исследования конечной причины. И наоборот, умозрительная наука — тогда только наука и являет величие человеческого ума, когда она устраняет совершенно вопросы о последовательности причинных явлений и рассматривает человека только по отношению к конечной причине. Такова в этой области наука, составляющая полюс этой полусферы, — метафизика, или умозрительная философия. Наука эта ясно ставит вопрос: что такое я и весь мир? и зачем я и зачем весь мир? И с тех пор как она есть, она отвечает всегда одинаково. Идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущность жизни, находящуюся во мне и во всем существующем, философ говорит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает, и не отвечает, если он точный мыслитель. Я спрашиваю: Зачем быть этой сущности? Что выйдет из того, что она есть и будет?.. И философия не только не отвечает, а сама только это и спрашивает. И если она — истинная философия, то вся ее работа только в том и состоит, чтоб ясно поставить этот вопрос. И если она твердо держится своей задачи, то она и не может отвечать иначе на вопрос: «что такое я и весь мир?» — «всё и ничто»; а на вопрос: «зачем существует мир и зачем существую я?» — «не знаю».
A ciência experimental só dá um conhecimento positivo e mostra a grandeza da inteligência humana quando não introduz nas suas investigações a causa final. E, ao contrário, a ciência especulativa só é ciência e mostra a grandeza da inteligência humana quando afasta por completo as questões da sequência dos fenômenos causais e considera o homem só em relação à causa final. Tal é, nesse campo, a ciência que forma o polo desse hemisfério: a metafísica, ou filosofia especulativa. Essa ciência põe com clareza a pergunta: que sou eu e que é o mundo inteiro? E para que eu existo e para que existe o mundo inteiro? E, desde que existe, responde sempre do mesmo modo. Chame o filósofo a essência da vida, que está em mim e em tudo o que existe, de ideias, de substância, de espírito ou de vontade, o filósofo diz uma coisa só: que essa essência existe e que eu sou essa mesma essência; mas para que ela existe, ele não sabe, e não responde, se é um pensador exato. Eu pergunto: Para que há de existir essa essência? Que resultará de ela existir e de vir a existir?... E a filosofia não só não responde, como ela mesma só pergunta isso. E, se é a verdadeira filosofia, todo o seu trabalho consiste só em pôr essa pergunta com clareza. E, se ela se mantém firme na sua tarefa, não pode responder de outro modo à pergunta “que sou eu e que é o mundo inteiro?” senão “tudo e nada”; e à pergunta “para que existe o mundo e para que existo eu?”, senão “não sei”.
Так что, как я ни верти теми умозрительными ответами философии, я никак не получу ничего похожего на ответ, — и не потому, что, как в области ясной, опытной, ответ относится не до моего вопроса, а потому, что тут, хотя вся работа умственная направлена именно на мой вопрос, ответа нет, и вместо ответа получается тот же вопрос, только в усложненной форме.
De modo que, por mais voltas que eu dê a essas respostas especulativas da filosofia, não obtenho de modo nenhum nada que se pareça com uma resposta; e não porque, como no campo claro, experimental, a resposta não diga respeito à minha pergunta, mas porque aqui, embora todo o trabalho da inteligência esteja dirigido justamente para a minha pergunta, não há resposta, e, em vez de resposta, obtém-se a mesma pergunta, só que numa forma mais complicada.
5 de 16 · índice