Confissão — Capítulo VI
VI
В поисках за ответами на вопрос жизни я испытал совершенно то же чувство, которое испытывает заблудившийся в лесу человек.
Na busca de respostas à pergunta da vida, experimentei exatamente o mesmo sentimento que experimenta um homem perdido na floresta.
Вышел на поляну, влез на дерево и увидал ясно беспредельные пространства, но увидал, что дома там нет и не может быть; пошел в чащу, во мрак, и увидал мрак, и тоже нет и нет дома.
Saiu a uma clareira, subiu numa árvore e viu com clareza espaços sem limite, mas viu que lá não há casa nem pode haver; entrou no mato fechado, na escuridão, e viu a escuridão, e também ali não há casa, não há.
Так я блуждал в этом лесу знаний человеческих между просветами знаний математических и опытных, открывавших мне ясные горизонты, но такие, по направлению которых не могло быть дома, и между мраком умозрительных знаний, в которых я погружался тем в больший мрак, чем дальше я подвигался, и убедился, наконец, в том, что выхода нет и не может быть.
Assim eu vagava nessa floresta dos conhecimentos humanos, entre as clareiras dos conhecimentos matemáticos e experimentais, que me abriam horizontes claros, mas tais que na direção deles não podia haver casa, e a escuridão dos conhecimentos especulativos, nos quais eu mergulhava numa escuridão tanto maior quanto mais avançava, e me convenci, por fim, de que saída não há nem pode haver.
Отдаваясь светлой стороне знаний, я понимал, что я только отвожу себе глаза от вопроса. Как ни заманчивы, ясны были горизонты, открывавшиеся мне, как ни заманчиво было погружаться в бесконечность этих знаний, я понимал уже, что они, эти знания, тем более ясны, чем менее они мне нужны, чем менее отвечают на вопрос.
Entregando-me ao lado luminoso dos conhecimentos, eu compreendia que só desviava os olhos da pergunta. Por mais atraentes e claros que fossem os horizontes que se abriam diante de mim, por mais atraente que fosse mergulhar no infinito desses conhecimentos, eu já compreendia que eles, esses conhecimentos, são tanto mais claros quanto menos preciso deles, quanto menos respondem à pergunta.
Ну, я знаю, — говорил я себе, — всё то, что так упорно желает знать наука, а ответа на вопрос о смысле моей жизни на этом пути нет. В умозрительной же области я понимал, что, несмотря на то, или именно потому, что цель знания была прямо направлена на ответ моему вопросу, ответа нет иного, как тот который я сам дал себе: Какой смысл моей жизни? — Никакого. — Или: Что выйдет из моей жизни? — Ничего. — Или: Зачем существует всё то, что существует, и зачем я существую? — Затем, что существует.
Pois bem, eu sei, dizia a mim mesmo, tudo o que a ciência deseja saber com tanta obstinação, mas por esse caminho não há resposta à pergunta sobre o sentido da minha vida. Já no campo especulativo eu compreendia que, apesar de o fim do conhecimento estar dirigido justamente à resposta à minha pergunta, ou exatamente por isso, não há outra resposta senão a que eu mesmo me dei: Qual é o sentido da minha vida? Nenhum. Ou: Que resultará da minha vida? Nada. Ou: Para que existe tudo o que existe, e para que existo eu? Porque existe.
Спрашивая у одной стороны человеческих знаний, я получал бесчисленное количество точных ответов о том, о чем я не спрашивал: о химическом составе звезд, о движении солнца к созвездию Геркулеса, о происхождении видов и человека, о формах бесконечно малых атомов, о колебании бесконечно малых невесомых частиц эфира; но ответ в этой области знаний на мой вопрос: в чем смысл моей жизни? — был один: ты — то, что ты называешь твоей жизнью, ты — временное, случайное сцепление частиц. Взаимное воздействие, изменение этих частиц производит в тебе то, что ты называешь твоею жизнью. Сцепление это продержится некоторое время; потом взаимодействие этих частиц прекратится — и прекратится то, что ты называешь жизнью, прекратятся и все твои вопросы. Ты — случайно слепившийся комочек чего-то. Комочек преет. Прение это комочек называет своею жизнью. Комочек расскочится — и кончится прение и все вопросы. Так отвечает ясная сторона знаний и ничего другого не может сказать, если она только строго следует своим основам.
Perguntando a um dos lados dos conhecimentos humanos, eu recebia um número infinito de respostas exatas sobre o que eu não perguntava: sobre a composição química das estrelas, sobre o movimento do sol em direção à constelação de Hércules, sobre a origem das espécies e do homem, sobre as formas dos átomos infinitamente pequenos, sobre a vibração das partículas infinitamente pequenas e imponderáveis do éter; mas a resposta desse campo do conhecimento à minha pergunta, em que consiste o sentido da minha vida?, era uma só: você é aquilo que chama a sua vida; você é uma aglomeração temporária e casual de partículas. A ação recíproca, a mudança dessas partículas produz em você o que você chama a sua vida. Essa aglomeração vai durar algum tempo; depois a ação recíproca dessas partículas cessará, e cessará o que você chama vida, cessarão também todas as suas perguntas. Você é uma bolinha de alguma coisa que se grudou por acaso. A bolinha fermenta. Essa fermentação, a bolinha a chama a sua vida. A bolinha vai se desmanchar, e acabará a fermentação, e todas as perguntas. Assim responde o lado claro dos conhecimentos, e não pode dizer outra coisa, se segue com rigor os seus próprios fundamentos.
При таком ответе оказывается, что ответ отвечает не на вопрос. Мне нужно знать смысл моей жизни, а то, что она есть частица бесконечного, не только не придает ей смысла, но уничтожает всякий возможный смысл.
Com uma resposta assim, verifica-se que a resposta não responde à pergunta. Eu preciso saber o sentido da minha vida, e o fato de ela ser uma partícula do infinito não só não lhe dá sentido, como destrói todo sentido possível.
Те же неясные сделки, которые делает эта сторона опытного, точного знания с умозрением, при которых говорится, что смысл жизни состоит в развитии и содействии этому развитию, по неточности и неясности своей не могут считаться ответами.
Já os acordos obscuros que esse lado do conhecimento experimental e exato faz com a especulação, quando se diz que o sentido da vida consiste no desenvolvimento e na contribuição para esse desenvolvimento, não podem ser tomados por respostas, por inexatos e obscuros.
Другая сторона знания, умозрительная, когда она строго держится своих основ, прямо отвечая на вопрос, везде и во все века отвечает и отвечала одно и то же: мир есть что-то бесконечное и непонятное. Жизнь человеческая есть непостижимая часть этого непостижимого «всего». Опять я исключаю все те сделки между умозрительными и опытными знаниями, которые составляют весь балласт полунаук, так называемых юридических, политических, исторических. В эти науки опять так же неправильно вводятся понятия развития, совершенствования с тою только разницей, что там — развитие всего, а здесь — жизни людей. Неправильность одна и та же: развитие, совершенствование в бесконечном не может иметь ни цели, ни направления и по отношению к моему вопросу ничего не отвечает.
O outro lado do conhecimento, o especulativo, quando se mantém com rigor nos seus fundamentos e responde diretamente à pergunta, em toda parte e em todos os séculos responde e respondeu a mesma coisa: o mundo é algo infinito e incompreensível. A vida humana é uma parte inconcebível desse “tudo” inconcebível. Mais uma vez, deixo de lado todos os acordos entre os conhecimentos especulativos e os experimentais, que formam todo o lastro das semiciências chamadas jurídicas, políticas, históricas. Nessas ciências introduzem-se de novo, de modo igualmente errado, os conceitos de desenvolvimento, de aperfeiçoamento, com a única diferença de que lá se trata do desenvolvimento de tudo e aqui do da vida dos homens. O erro é o mesmo: o desenvolvimento, o aperfeiçoamento no infinito não pode ter nem fim nem direção e, em relação à minha pergunta, não responde nada.
Там же, где умозрительное знание точно, именно в истинной философии, не в той, которую Шопенгауэр называл профессорской философией, служащей только к тому, чтобы распределить все существующие явления по новым философским графам и назвать их новыми именами, — там, где философ не упускает из вида существенный вопрос, ответ, всегда один и тот же, — ответ, данный Сократом, Шопенгауэром, Соломоном, Буддой.
Mas onde o conhecimento especulativo é exato, isto é, na verdadeira filosofia, não naquela que Schopenhauer chamava a filosofia de professores, que só serve para distribuir todos os fenômenos existentes por novas rubricas filosóficas e dar-lhes nomes novos, ali onde o filósofo não perde de vista a pergunta essencial, a resposta é sempre uma e a mesma: a resposta dada por Sócrates, por Schopenhauer, por Salomão, por Buda.
«Мы приблизимся к истине только настолько, насколько мы удалимся от жизни, — говорит Сократ, готовясь к смерти. — К чему мы, любящие истину, стремимся в жизни? — К тому, чтоб освободиться от тела и от всего зла, вытекающего из жизни тела. Если так, то как же нам не радоваться, когда смерть приходит к нам?»
“Só nos aproximaremos da verdade na medida em que nos afastarmos da vida”, diz Sócrates, preparando-se para morrer. “A que aspiramos na vida, nós, os que amamos a verdade? A nos libertarmos do corpo e de todo o mal que vem da vida do corpo. Se é assim, como não nos alegrarmos quando a morte vem a nós?”
«Мудрец всю жизнь ищет смерть, и потому смерть не страшна ему».
“O sábio procura a morte a vida inteira, e por isso a morte não lhe causa medo.”
«Познавши внутреннюю сущность мира как волю, — говорит Шопенгауэр, — и во всех явлениях, от бессознательного стремления темных сил природы до полной сознанием деятельности человека, признавши только предметность этой воли, мы никак не избежим того следствия, что вместе с свободным отрицанием, самоуничтожением воли исчезнут и все те явления, то постоянное стремление и влечение без цели и отдыха на всех ступенях предметности, в котором и через которое состоит мир, исчезнет разнообразие последовательных форм, исчезнут вместе с формой все ее явления с своими общими формами, пространством и временем, а наконец и последняя основная его форма — субъект и объект. Нет воли, нет представления, нет и мира. Перед нами, конечно, остается только ничто. Но то, что противится этому переходу в ничтожество, наша природа есть ведь только эта самая воля к существованию (Wille zum Leben), составляющая нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества, или, что то же, так хотим жить — означает только, что мы сами не что иное, как это хотение жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по совершенном уничтожении воли для нас, которые еще полны волей, есть, конечно, ничто; но и, наоборот, для тех, в которых воля обратилась и отреклась от себя, для них этот наш столь реальный мир, со всеми его солнцами и млечными путями, есть ничто».
“Tendo conhecido a essência interior do mundo como vontade”, diz Schopenhauer, “e tendo reconhecido em todos os fenômenos, desde a aspiração inconsciente das forças obscuras da natureza até a atividade plenamente consciente do homem, apenas a objetivação dessa vontade, não escaparemos de modo nenhum à consequência de que, com a negação livre, a autodestruição da vontade, desaparecerão também todos esses fenômenos, essa aspiração e esse impulso constantes, sem fim e sem descanso, em todos os graus da objetivação, nos quais e pelos quais o mundo consiste; desaparecerá a variedade das formas sucessivas, desaparecerão junto com a forma todos os seus fenômenos, com as suas formas gerais, o espaço e o tempo, e, por fim, também a sua última forma fundamental, o sujeito e o objeto. Não há vontade, não há representação, não há mundo. Diante de nós, certamente, só resta o nada. Mas o que resiste a essa passagem ao nada, a nossa natureza, não é senão essa mesma vontade de existir (Wille zum Leben), que constitui a nós mesmos, assim como ao nosso mundo. Que tenhamos tanto medo do nada, ou, o que é o mesmo, que queiramos tanto viver, significa só que nós mesmos não somos senão esse querer da vida e não conhecemos nada além dele. Por isso, o que restar depois da destruição completa da vontade, para nós, que ainda estamos cheios de vontade, é certamente o nada; mas também, ao contrário, para aqueles em quem a vontade se converteu e renunciou a si mesma, para esses este nosso mundo tão real, com todos os seus sóis e vias-lácteas, é o nada.”
«Суета сует, — говорит Соломон, — суета сует — всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род преходит и род приходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Я, Екклезиаст, был царем над израилем в Иерусалиме. И предал я сердце мое тому, чтоб исследовать и испытать мудростию всё, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтоб они упражнялись в нем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё суета и томление духа... Говорил я в сердце моем так: вот я возвеличился, приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания — умножает скорбь.
“Vaidade das vaidades”, diz Salomão, “vaidade das vaidades, tudo é vaidade! Que proveito tem o homem de todo o trabalho com que se afadiga debaixo do sol? Uma geração passa e outra geração vem, e a terra permanece para sempre. O que foi será; e o que se fez se fará; e não há nada de novo debaixo do sol. Há coisa de que se diz: ‘Olha, isto é novo’; mas isso já existiu nos séculos que foram antes de nós. Não há memória das coisas antigas; e também das que hão de vir não ficará memória entre os que vierem depois. Eu, o Eclesiastes, fui rei sobre Israel em Jerusalém. E apliquei o meu coração a pesquisar e a examinar com sabedoria tudo o que se faz debaixo do céu: essa penosa ocupação deu-a Deus aos filhos dos homens, para que nela se exercitassem. Vi todas as obras que se fazem debaixo do sol, e eis que tudo é vaidade e aflição de espírito... Falei assim no meu coração: eis que me engrandeci e adquiri mais sabedoria que todos os que houve antes de mim sobre Jerusalém, e o meu coração viu muita sabedoria e muito saber. E apliquei o meu coração a conhecer a sabedoria e a conhecer a loucura e a tolice; soube que também isso é aflição de espírito. Porque na muita sabedoria há muita tristeza; e quem aumenta o saber aumenta a dor.
«Сказал я в сердце моем: дай испытаю я тебя веселием и наслаждусь добром; но и это — суета. О смехе сказал я: глупость, а о веселии: что оно делает? Вздумал я в сердце своем услаждать вином тело мое и, между тем как сердце мое руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих, что должны были бы они делать под небом в немногие дни своей жизни. Я предпринял большие дела: построил себе домы, насадил себе виноградники. Устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья; приобрел себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра, и золота, и драгоценностей от царей и областей; завел у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих — разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною. Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселия. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот всё — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем. И оглянулся я, чтобы взглянуть на мудрость, и безумие, и глупость. Но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце своем: и меня постигнет та же участь, как и глупого, — к чему же я сделался очень мудрым? И сказал я в сердце моем, что и это — суета. Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всё будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым! И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо всё — суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня. Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его — скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это — суета. Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить и услаждать душу свою от труда своего...
“Disse eu no meu coração: vamos, vou provar-te com a alegria, e gozarei do bem; mas também isso é vaidade. Do riso disse eu: é tolice; e da alegria: de que serve? Resolvi no meu coração regalar com vinho o meu corpo e, enquanto o meu coração se guiava pela sabedoria, apegar-me também à tolice, até ver o que é bom para os filhos dos homens, o que deveriam fazer debaixo do céu nos poucos dias da sua vida. Empreendi grandes obras: construí casas para mim, plantei vinhas para mim. Fiz para mim jardins e bosques e plantei neles toda espécie de árvores de fruto; fiz para mim tanques, para regar com eles os bosques em que cresciam as árvores; adquiri servos e servas, e tive gente nascida em casa; também tive gado graúdo e miúdo mais do que todos os que houve antes de mim em Jerusalém; ajuntei para mim prata e ouro e tesouros de reis e de províncias; arranjei para mim cantores e cantoras, e as delícias dos filhos dos homens, instrumentos de música de toda espécie. E me tornei grande e rico mais do que todos os que houve antes de mim em Jerusalém; e a minha sabedoria permaneceu comigo. Nada do que os meus olhos desejaram lhes recusei, não neguei ao meu coração alegria nenhuma. E olhei para todas as obras que as minhas mãos tinham feito, e para o trabalho com que me afadigara ao fazê-las, e eis que tudo é vaidade e aflição de espírito, e não há proveito nelas debaixo do sol. E me voltei para olhar a sabedoria, a loucura e a tolice. Mas soube que uma mesma sorte cabe a todos eles. E disse no meu coração: também a mim caberá a mesma sorte que ao tolo; para que então me tornei tão sábio? E disse no meu coração que também isso é vaidade. Porque não se lembrarão do sábio para sempre, como do tolo; nos dias que hão de vir tudo será esquecido, e, ai!, o sábio morre como o tolo! E odiei a vida, porque me pareceram detestáveis as obras que se fazem debaixo do sol, pois tudo é vaidade e aflição de espírito. E odiei todo o meu trabalho, com que me afadiguei debaixo do sol, porque tenho de deixá-lo ao homem que virá depois de mim. Pois que terá o homem de todo o seu trabalho e da preocupação do seu coração, com que se afadiga debaixo do sol? Porque todos os seus dias são dores, e os seus trabalhos, inquietação; nem de noite o seu coração conhece repouso. E também isso é vaidade. Não está no poder do homem nem mesmo o bem de comer e beber e deleitar a sua alma com o seu trabalho...
«Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые не знают ничего, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению; и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более чести вовеки ни в чем, что делается под солнцем».
“Tudo e para todos é o mesmo: uma mesma sorte para o justo e para o ímpio, para o bom e para o mau, para o puro e para o impuro, para o que oferece sacrifício e para o que não oferece; tanto para o virtuoso como para o pecador; tanto para o que jura como para o que teme o juramento. Isto é que é mau em tudo o que se faz debaixo do sol: que haja uma mesma sorte para todos, e que o coração dos filhos dos homens esteja cheio de maldade, e a loucura esteja no seu coração, na sua vida; e depois disso vão para junto dos mortos. Quem está entre os vivos ainda tem esperança, porque mais vale um cão vivo do que um leão morto. Os vivos sabem que vão morrer, mas os mortos não sabem nada, e já não há recompensa para eles, porque até a sua memória está entregue ao esquecimento; e o seu amor, e o seu ódio, e a sua inveja já desapareceram, e já não há para eles honra nenhuma, para sempre, em nada do que se faz debaixo do sol.”
Так говорит Соломон или тот, кто писал эти слова.
Assim fala Salomão, ou quem escreveu essas palavras.
А вот что говорит индийская мудрость:
E eis o que diz a sabedoria indiana:
Сакиа-Муни, молодой счастливый царевич, от которого скрыты были болезни, старость, смерть, едет на гулянье и видит страшного старика, беззубого и слюнявого. Царевич, от которого до сих пор скрыта была старость, удивляется и выспрашивает возницу, что это такое и отчего этот человек пришел в такое жалкое, отвратительное, безобразное состояние? И когда он узнает, что это общая участь всех людей, что ему, молодому царевичу, неизбежно предстоит то же самое, он не может уже ехать гулять и приказывает вернуться, чтоб обдумать это. И он запирается один и обдумывает. И, вероятно, придумывает себе какое-нибудь утешение, потому что опять веселый и счастливый выезжает на гулянье. Но в этот раз ему встречается больной. Он видит изможденного, посиневшего, трясущегося человека, с помутившимися глазами. Царевич, от которого скрыты были болезни, останавливается и спрашивает, что это такое. И когда он узнает, что это — болезнь, которой подвержены все люди, и что он сам, здоровый и счастливый царевич, завтра может заболеть так же, он опять не имеет духа веселиться, приказывает вернуться и опять ищет успокоения и, вероятно, находит его, потому что в третий раз едет гулять; но в третий раз он видит еще новое зрелище; он видит, что несут что-то. — «Что это?» Мертвый человек. — «Что значит мертвый?» — спрашивает царевич. Ему говорят, что сделаться мертвым значит сделаться тем, чем сделался этот человек. — Царевич подходит к мертвому, открывает и смотрит на него. — «Что же будет с ним дальше?» спрашивает царевич. Ему говорят, что его закопают в землю. — «Зачем?» — Затем, что он уже наверно не будет больше никогда живой, а только будет от него смрад и черви. — «И это удел всех людей? И со мною то же будет? Меня закопают, и от меня будет смрад, и меня съедят черви?» — Да. — «Назад! Я не еду гулять, и никогда не поеду больше».
Sakyamuni, um jovem príncipe feliz, de quem tinham escondido as doenças, a velhice e a morte, sai a passeio e vê um velho medonho, desdentado e babando. O príncipe, de quem até então tinham escondido a velhice, espanta-se e pergunta ao cocheiro o que é aquilo e por que esse homem chegou a um estado tão lastimável, repugnante e disforme. E, quando fica sabendo que é a sorte comum de todos os homens, que a ele, o jovem príncipe, espera inevitavelmente o mesmo, já não pode continuar o passeio e manda voltar, para refletir sobre isso. E se fecha sozinho e reflete. E, provavelmente, inventa para si algum consolo, porque de novo, alegre e feliz, sai a passeio. Mas dessa vez encontra um doente. Vê um homem esgotado, arroxeado, trêmulo, de olhos turvos. O príncipe, de quem tinham escondido as doenças, para e pergunta o que é aquilo. E, quando fica sabendo que é a doença, a que estão sujeitos todos os homens, e que ele mesmo, o príncipe são e feliz, pode adoecer amanhã do mesmo modo, de novo não tem ânimo para se divertir, manda voltar e de novo procura sossego e, provavelmente, o encontra, porque pela terceira vez sai a passeio; mas na terceira vez vê ainda um espetáculo novo: vê que levam alguma coisa. “Que é isto?” Um homem morto. “Que quer dizer morto?”, pergunta o príncipe. Dizem-lhe que ficar morto quer dizer ficar como ficou esse homem. O príncipe se aproxima do morto, descobre-o e olha para ele. “E que vai acontecer com ele depois?”, pergunta o príncipe. Dizem-lhe que vão enterrá-lo. “Para quê?” Porque com certeza ele nunca mais vai estar vivo, e dele só sairá o fedor e os vermes. “E essa é a sorte de todos os homens? Comigo também vai ser assim? Vão me enterrar, e de mim vai sair o fedor, e os vermes vão me comer?” Vão. “Para trás! Não vou passear, e nunca mais vou.”
И Сакиа-Муни не мог найти утешения в жизни, и он решил, что жизнь — величайшее зло, и все силы души употребил на то, чтоб освободиться от нее и освободить других. И освободить так, чтоб и после смерти жизнь не возобновлялась как-нибудь, чтоб уничтожить жизнь совсем, в корне. Это говорит вся индийская мудрость.
E Sakyamuni não pôde encontrar consolo na vida, e decidiu que a vida é o maior dos males, e empregou todas as forças da alma em se libertar dela e libertar os outros. E libertar de modo que, mesmo depois da morte, a vida não se renovasse de modo nenhum, para destruir a vida por completo, pela raiz. Isso diz toda a sabedoria indiana.
Так вот те прямые ответы, которые дает мудрость человеческая, когда она отвечает на вопрос жизни.
Eis aí, pois, as respostas diretas que a sabedoria humana dá, quando responde à pergunta da vida.
«Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть благо, и мы должны желать его», говорит Сократ.
“A vida do corpo é um mal e uma mentira. E por isso a destruição dessa vida do corpo é um bem, e devemos desejá-la”, diz Sócrates.
«Жизнь есть то, чего не должно бы быть, — зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни», говорит Шопенгауэр.
“A vida é aquilo que não deveria existir, um mal, e a passagem ao nada é o único bem da vida”, diz Schopenhauer.
«Всё в мире — и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе — всё суета и пустяки. Человек умрет, и ничего не останется. И это глупо», говорит Соломон.
“Tudo no mundo, a tolice e a sabedoria, a riqueza e a pobreza, a alegria e a dor, tudo é vaidade e ninharia. O homem morre, e não resta nada. E isso é estúpido”, diz Salomão.
«Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя — надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни», говорит Будда.
“Viver com a consciência da inevitabilidade dos sofrimentos, do enfraquecimento, da velhice e da morte não é possível; é preciso libertar-se da vida, de toda possibilidade de vida”, diz Buda.
И то, что сказали эти сильные умы, говорили, думали и чувствовали миллионы миллионов людей, подобных им. И думаю и чувствую и я.
E o que disseram essas inteligências poderosas, disseram, pensaram e sentiram milhões e milhões de pessoas parecidas com elas. E penso e sinto também eu.
Так что блуждание мое в знаниях не только не вывело меня из моего отчаяния, но только усилило его. Одно знание не отвечало на вопросы жизни, другое же знание ответило, прямо подтверждая мое отчаяние и указывая, что то, к чему я пришел, не есть плод моего заблуждения, болезненного состояния ума, — напротив, оно подтвердило мне то, что я думал верно и сошелся с выводами сильнейших умов человечества.
De modo que o meu vaguear pelos conhecimentos não só não me tirou do meu desespero, como o aumentou. Um dos conhecimentos não respondia às perguntas da vida; o outro conhecimento respondeu, confirmando diretamente o meu desespero e mostrando que aquilo a que eu tinha chegado não era fruto do meu erro, de um estado doentio da mente; ao contrário, confirmou-me que eu pensava certo e que concordava com as conclusões das inteligências mais poderosas da humanidade.
Обманывать себя нечего. Всё — суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от нее.
Não há por que enganar a mim mesmo. Tudo é vaidade. Feliz quem não nasceu; a morte é melhor que a vida; é preciso livrar-se dela.
6 de 16 · índice