Confissão — Capítulo VII
VII
Не найдя разъяснения в знании, я стал искать этого разъяснения в жизни, надеясь в людях, окружающих меня, найти его, и я стал наблюдать людей — таких же, как я, как они живут вокруг меня и как они относятся к этому вопросу, приведшему меня к отчаянию.
Não tendo encontrado explicação no conhecimento, comecei a procurá-la na vida, esperando encontrá-la nas pessoas que me cercavam, e comecei a observar as pessoas, iguais a mim, como vivem à minha volta e que atitude têm diante dessa pergunta que me levou ao desespero.
И вот что я нашел у людей, находящихся в одном со мною положении по образованию и образу жизни.
E eis o que encontrei nas pessoas que estão na mesma situação que eu pela formação e pelo modo de vida.
Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.
Descobri que para as pessoas do meu meio há quatro saídas da situação terrível em que todos nós estamos.
Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда — большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и — конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.
A primeira saída é a da ignorância. Consiste em não saber, em não compreender que a vida é um mal e um absurdo. As pessoas desse tipo, na maior parte mulheres, ou gente muito jovem, ou muito obtusa, ainda não compreenderam a pergunta da vida que se apresentou a Schopenhauer, a Salomão, a Buda. Não veem nem o dragão que as espera, nem os ratos que roem os arbustos a que estão agarradas, e lambem as gotas de mel. Mas só lambem essas gotas de mel por algum tempo: alguma coisa lhes chamará a atenção para o dragão e para os ratos, e adeus lambidas. Com elas eu não tenho nada a aprender; não se pode deixar de saber o que se sabe.
Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много. Соломон выражает этот выход так:
A segunda saída é a do epicurismo. Consiste em, sabendo que a vida não tem esperança, aproveitar por enquanto os bens que há, sem olhar nem para o dragão nem para os ratos, e lamber o mel da melhor maneira possível, sobretudo se no arbusto há muito dele. Salomão exprime essa saída assim:
«И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем.
“E louvei a alegria, porque não há para o homem nada melhor debaixo do sol do que comer, beber e alegrar-se: isso o acompanha nos seus trabalhos, nos dias da sua vida, que Deus lhe deu debaixo do sol.
«Итак, иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое... Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем... Всё, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».
“Vai, pois, come com alegria o teu pão e bebe com o coração contente o teu vinho... Goza a vida com a mulher que amas, todos os dias da tua vida vã, todos os teus dias vãos, porque essa é a tua parte na vida e nos trabalhos com que te afadigas debaixo do sol... Tudo o que a tua mão puder fazer conforme as tuas forças, faze-o, porque na sepultura, para onde vais, não há trabalho, nem pensamento, nem saber, nem sabedoria.”
Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость дает им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жен есть 1000 людей без жен, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог ее искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда он раз увидал их.
É a essa segunda conclusão que se atém a maioria das pessoas do nosso meio. As condições em que se encontram fazem com que tenham mais bens que males, e a obtusidade moral lhes permite esquecer que a vantagem da sua situação é casual, que nem todos podem ter mil mulheres e palácios, como Salomão, que para cada homem com mil mulheres há mil homens sem mulher, e para cada palácio há mil homens que o constroem com o suor do rosto, e que o acaso que hoje fez de mim um Salomão pode amanhã fazer de mim um escravo de Salomão. E a obtusidade da imaginação dessas pessoas lhes permite esquecer o que não deu sossego a Buda: a inevitabilidade da doença, da velhice e da morte, que hoje ou amanhã destruirá todos esses prazeres. Que algumas dessas pessoas afirmem que a obtusidade do seu pensamento e da sua imaginação é uma filosofia, que chamam positiva, não os separa, a meu ver, da classe dos que lambem o mel sem ver a pergunta. Também essas pessoas eu não podia imitar: não tendo a obtusidade de imaginação que elas têm, não podia produzi-la artificialmente em mim. Eu não podia, como não pode nenhum homem vivo, tirar os olhos dos ratos e do dragão depois de tê-los visto uma vez.
Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится всё больше и больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек еще усвоено мало. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так.
A terceira saída é a da força e da energia. Consiste em, tendo compreendido que a vida é um mal e um absurdo, destruí-la. Assim agem os raros homens fortes e coerentes. Tendo compreendido toda a tolice da brincadeira que fizeram com eles, e tendo compreendido que o bem dos mortos é maior que o bem dos vivos e que o melhor de tudo é não existir, assim fazem, e acabam de uma vez com essa brincadeira tola, já que há meios: a corda no pescoço, a água, a faca para atravessar o coração, os trens nas estradas de ferro. E as pessoas do nosso meio que agem assim são cada vez mais numerosas. E agem assim, na maior parte, no melhor período da vida, quando as forças da alma estão no pleno florescimento e ainda se adquiriram poucos dos hábitos que rebaixam a razão humana. Eu via que essa era a saída mais digna, e queria agir assim.
Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно — поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?.. Я находился в этом разряде.
A quarta saída é a da fraqueza. Consiste em, compreendendo o mal e o absurdo da vida, continuar a arrastá-la, sabendo de antemão que nada pode sair dela. As pessoas desse tipo sabem que a morte é melhor que a vida, mas, não tendo forças para agir com razão, para acabar de uma vez com o engano e se matar, parecem esperar alguma coisa. É a saída da fraqueza, porque, se eu sei o que é melhor e isso está em meu poder, por que não me entregar ao melhor?... Eu estava nessa classe.
Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырех выходов я не видал еще иного. Один выход: не понимать того, что жизнь есть бессмыслица, суета и зло и что лучше не жить. Я не мог не знать этого и, когда раз узнал, не мог закрыть на это глаза. Другой выход — пользоваться жизнью такою, какая есть, не думая о будущем. И этого не мог сделать. Я, как Сакиа-Муни, не мог ехать на охоту, когда знал, что есть старость, страдания, смерть. Воображение у меня было слишком живо. Кроме того, я не мог радоваться минутной случайности, кинувшей на мгновение наслаждение на мою долю. Третий выход: поняв, что жизнь есть зло и глупость, прекратить, убить себя. Я понял это, но почему-то всё еще не убивал себя. Четвертый выход — жить в положении Соломона, Шопенгауэра — знать, что жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и все-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении.
Assim as pessoas do meu tipo se salvam da terrível contradição por quatro caminhos. Por mais que eu forçasse a atenção da minha inteligência, além dessas quatro saídas não via nenhuma outra. Uma saída: não compreender que a vida é um absurdo, uma vaidade e um mal, e que é melhor não viver. Eu não podia deixar de saber isso e, tendo-o sabido uma vez, não podia fechar os olhos para isso. Outra saída: aproveitar a vida tal como é, sem pensar no futuro. Também isso eu não pude fazer. Eu, como Sakyamuni, não podia ir à caça quando sabia que existem a velhice, os sofrimentos, a morte. A minha imaginação era viva demais. Além disso, eu não podia alegrar-me com o acaso de um momento, que por um instante lançou um prazer à minha sorte. A terceira saída: tendo compreendido que a vida é um mal e uma tolice, pôr fim a ela, matar-me. Eu compreendi isso, mas, não sei por quê, ainda não me matava. A quarta saída: viver na situação de Salomão, de Schopenhauer, saber que a vida é uma brincadeira tola que fizeram comigo e, mesmo assim, viver, lavar-me, vestir-me, almoçar, conversar e até escrever livrinhos. Isso me era repugnante, doloroso, mas eu permanecia nessa situação.
Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения.
Agora vejo que, se não me matei, a causa foi a consciência confusa de que os meus pensamentos não eram justos. Por mais convincente e indubitável que me parecesse a marcha do meu pensamento e dos pensamentos dos sábios, que nos tinham levado a reconhecer o absurdo da vida, restava em mim uma dúvida vaga sobre a verdade do ponto de partida do meu raciocínio.
Оно было такое: Я, мой разум — признали, что жизнь неразумна. Если нет высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), то разум есть творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как же этот разум отрицает жизнь, а он сам творец жизни? Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, — стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно.
Era esta: eu, a minha razão, reconhecemos que a vida não é razoável. Se não existe uma razão superior (e ela não existe, e nada pode prová-la), então a razão é, para mim, a criadora da vida. Se não houvesse a razão, não haveria para mim também a vida. Como então essa razão nega a vida, se ela mesma é a criadora da vida? Ou, por outro lado: se não houvesse a vida, não haveria também a minha razão; logo, a razão é filha da vida. A vida é tudo. A razão é fruto da vida, e essa razão nega a própria vida. Eu sentia que aqui havia alguma coisa errada.
Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, — говорил я себе. — Но я жил, живу еще, и жило и живет всё человечество. Как же так? Зачем же оно живет, когда может не жить? Что ж, я один с Шопенгауэром так умен, что понял бессмысленность и зло жизни?
A vida é um mal sem sentido, isso é indubitável, dizia a mim mesmo. Mas eu vivi, vivo ainda, e viveu e vive toda a humanidade. Como pode ser? Para que ela vive, se pode não viver? Então só eu, com Schopenhauer, sou tão inteligente que compreendi o absurdo e o mal da vida?
Рассуждение о суете жизни не так хитро, и его делают давно и все самые простые люди, а жили и живут. Что ж, они-то все живут и никогда и не думают сомневаться в разумности жизни?
O raciocínio sobre a vaidade da vida não é tão engenhoso, e há muito tempo o fazem todos, até as pessoas mais simples, e mesmo assim viveram e vivem. Então todos eles vivem e nunca nem pensam em duvidar de que a vida seja razoável?
Мое знание, подтвержденное мудростью мудрецов, открыло мне, что всё на свете — органическое и неорганическое — всё необыкновенно умно устроено, только мое одно положение глупо. А эти дураки — огромные массы простых людей — ничего не знают насчет того, как всё органическое и неорганическое устроено на свете, а живут, и им кажется, что жизнь их очень разумно устроена!
O meu conhecimento, confirmado pela sabedoria dos sábios, revelou-me que tudo no mundo, o orgânico e o inorgânico, tudo é extraordinariamente bem ordenado, e só a minha situação é estúpida. E esses tolos, as enormes massas de gente simples, não sabem nada de como está ordenado no mundo tudo o que é orgânico e inorgânico, mas vivem, e lhes parece que a sua vida está ordenada com muita razão!
И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь еще не знаю? Ведь точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живет, как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.
E me vinha à cabeça: e se houver alguma coisa que eu ainda não sei? Porque é exatamente assim que a ignorância procede. A ignorância diz sempre isso mesmo. Quando não sabe alguma coisa, diz que é tolo aquilo que ela não sabe. De fato, o que resulta é que existe a humanidade inteira, que viveu e vive como se compreendesse o sentido da sua vida, porque sem compreendê-lo não poderia viver, e eu digo que toda essa vida é um absurdo, e não posso viver.
Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя — и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живешь, не можешь понять смысла жизни, так прекрати ее, а не вертись в этой жизни, рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. Пришел в веселую компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и противно, так уйди.
Ninguém nos impede, a mim e a Schopenhauer, de negar a vida. Mas então mate-se, e não fique raciocinando. Não gosta da vida, mate-se. Mas se vive, e não consegue compreender o sentido da vida, então acabe com ela, e não fique se revirando nesta vida, contando e descrevendo que não compreende a vida. Chegou a uma reunião alegre, todos estão muito bem, todos sabem o que fazem, e você se aborrece e sente repugnância: então vá embora.
Ведь в самом деле, что же такое, мы, убежденные в необходимости самоубийства и не решающиеся совершить его, как не самые слабые, непоследовательные и, говоря попросту, глупые люди, носящиеся с своею глупостью, как дурак с писаной торбой?
Porque, de fato, que somos nós, convencidos da necessidade do suicídio e sem coragem de cometê-lo, senão os homens mais fracos, incoerentes e, falando claro, tolos, que andam com a sua tolice para cima e para baixo como um bobo com o seu saco pintado?
Ведь наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания смысла нашей жизни. Всё же человечество, делающее жизнь, миллионы — не сомневаются в смысле жизни.
Porque a nossa sabedoria, por mais indubitavelmente certa que seja, não nos deu o conhecimento do sentido da nossa vida. E toda a humanidade que faz a vida, os milhões, não duvidam do sentido da vida.
В самом деле, с тех давних, давних пор, как есть жизнь, о которой я что-нибудь да знаю, жили люди, зная то рассуждение о тщете жизни, которое мне показало ее бессмыслицу, и все-таки жили, придавая ей какой-то смысл. С тех пор как началась какая-нибудь жизнь людей, у них уже был этот смысл жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. Всё, что есть во мне и около меня, всё это — плод их знания жизни. Те самые орудия мысли, которыми я обсуждаю эту жизнь и осуждаю ее, всё это не мной, а ими сделано. Сам я родился, воспитался, вырос благодаря им. Они выкопали железо, научили рубить лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили нашу жизнь; они научили меня думать, говорить. И я-то, их произведение, ими вскормленный, вспоенный, ими наученный, их мыслями и словами думающий, доказал им, что они — бессмыслица! «Тут что-то не так, — говорил я себе. — Где-нибудь я ошибся». Но в чем была ошибка, я никак не мог найти.
De fato, desde os tempos muito, muito antigos, desde que existe a vida de que sei alguma coisa, viveram homens que conheciam o raciocínio sobre a vaidade da vida que me mostrou o seu absurdo, e mesmo assim viveram, dando-lhe algum sentido. Desde que começou alguma vida dos homens, eles já tinham esse sentido da vida e levaram essa vida que chegou até mim. Tudo o que há em mim e à minha volta, tudo isso é fruto do conhecimento que eles tinham da vida. Os próprios instrumentos do pensamento com que examino esta vida e a condeno, tudo isso foi feito não por mim, mas por eles. Eu mesmo nasci, fui educado, cresci graças a eles. Eles extraíram o ferro, ensinaram a cortar a lenha, domesticaram as vacas, os cavalos, ensinaram a semear, ensinaram a viver juntos, ordenaram a nossa vida; ensinaram-me a pensar, a falar. E justamente eu, obra deles, alimentado por eles, a quem eles deram de comer e de beber, ensinado por eles, que penso com os pensamentos e as palavras deles, provei-lhes que eles são um absurdo! “Aqui há alguma coisa errada”, dizia a mim mesmo. “Em algum ponto eu me enganei.” Mas onde estava o engano, eu não conseguia de modo nenhum descobrir.
7 de 16 · índice