Confissão — Capítulo VIII
VIII
Все эти сомнения, которые теперь я в состоянии высказать более или менее связно, тогда я не мог бы высказать. Тогда я только чувствовал, что, как ни логически неизбежны были мои, подтверждаемые величайшими мыслителями, выводы о тщете жизни, в них было что-то неладно. В самом ли рассуждении, в постановке ли вопроса, я не знал; я чувствовал только, что убедительность разумная была совершенная, но что ее было мало. Все эти доводы не могли убедить меня так, чтоб я сделал то, что вытекало из моих рассуждений, т. е. чтоб я убил себя. И я бы сказал неправду, если бы сказал, что я разумом пришел к тому, к чему я пришел, и не убил себя. Разум работал, но работало и еще что-то другое, что я не могу назвать иначе, как сознанием жизни. Работала еще та сила, которая заставляла меня обращать внимание на то, а не на это, и эта-то сила и вывела меня из моего отчаянного положения и совершенно иначе направила разум. Эта сила заставила меня обратить внимание на то, что я с сотнями подобных мне людей не есть всё человечество, что жизни человечества я еще не знаю.
Todas essas dúvidas, que agora consigo exprimir de modo mais ou menos coerente, eu não poderia exprimi-las então. Então eu só sentia que, por mais logicamente inevitáveis que fossem as minhas conclusões sobre a vaidade da vida, confirmadas pelos maiores pensadores, havia nelas alguma coisa errada. Se no próprio raciocínio, se na maneira de pôr a pergunta, eu não sabia; só sentia que a força de convencer da razão era perfeita, mas que não bastava. Todos esses argumentos não podiam convencer-me a ponto de eu fazer o que decorria dos meus raciocínios, isto é, de me matar. E eu faltaria à verdade se dissesse que foi pela razão que cheguei aonde cheguei e não me matei. A razão trabalhava, mas trabalhava também uma outra coisa, que não posso chamar de outro modo senão consciência da vida. Trabalhava ainda aquela força que me fazia voltar a atenção para isto, e não para aquilo, e foi essa força que me tirou da minha situação desesperada e dirigiu a razão de modo inteiramente diferente. Essa força me fez notar que eu, com centenas de pessoas parecidas comigo, não sou toda a humanidade, que a vida da humanidade eu ainda não conheço.
Оглядывая тесный кружок сверстных мне людей, я видел только людей, не понимавших вопроса, понимавших и заглушавших вопрос пьянством жизни, понявших и прекращавших жизнь и понявших и по слабости доживавших отчаянную жизнь. И я не видал иных. Мне казалось, что тот тесный кружок ученых, богатых и досужих людей, к которому я принадлежал, составляет всё человечество, а что те миллиарды живших и живых, это — так, какие-то скоты — не люди.
Olhando o círculo estreito das pessoas da minha condição, eu via só pessoas que não compreendiam a pergunta, pessoas que a compreendiam e abafavam a pergunta com a embriaguez da vida, pessoas que a tinham compreendido e acabavam com a vida, e pessoas que a tinham compreendido e por fraqueza iam vivendo até o fim uma vida desesperada. E não via outras. Parecia-me que o círculo estreito de pessoas eruditas, ricas e desocupadas a que eu pertencia era toda a humanidade, e que aqueles bilhões dos que viveram e dos que vivem eram assim, uns animais quaisquer, e não gente.
Как ни странно, ни неимоверно-непонятно кажется мне теперь то, как мог я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую меня со всех сторон жизнь человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать, что жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно это мне теперь, я вижу, что это было так. В заблуждении гордости своего ума мне так казалось несомненным, что мы с Соломоном и Шопенгауэром поставили вопрос так верно и истинно, что другого ничего быть не может, так несомненно казалось, что все эти миллиарды принадлежат к тем, которые еще не дошли до постижения всей глубины вопроса, что я искал смысла своей жизни и ни разу не подумал: «да какой же смысл придают и придавали своей жизни все миллиарды, жившие и живущие на свете?»
Por mais estranho, por mais inacreditavelmente incompreensível que me pareça agora que eu pudesse, raciocinando sobre a vida, deixar escapar a vida da humanidade que me cercava por todos os lados, que eu pudesse enganar-me de modo tão ridículo a ponto de pensar que a minha vida, a dos Salomões e dos Schopenhauers, é a vida verdadeira, normal, e que a vida dos bilhões é uma circunstância que não merece atenção, por mais estranho que isso me seja agora, vejo que foi assim. No engano do orgulho da minha inteligência, parecia-me tão indubitável que eu, Salomão e Schopenhauer tínhamos posto a pergunta de modo tão certo e verdadeiro que não podia haver outro, parecia tão indubitável que todos esses bilhões pertenciam aos que ainda não tinham chegado a compreender toda a profundidade da pergunta, que eu buscava o sentido da minha vida e nem uma vez pensei: “mas que sentido dão e deram à sua vida todos os bilhões que viveram e que vivem no mundo?”
Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах, но на деле, нам — самым либеральным и ученым людям. Но благодаря ли моей какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей меня понять его и увидать, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать — это повеситься, я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их непонимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу еще меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не дает смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании.
Vivi muito tempo nessa loucura, própria, não em palavras mas na prática, sobretudo de nós, as pessoas mais liberais e eruditas. Mas, fosse graças a um estranho amor físico que eu tinha pelo verdadeiro povo trabalhador, que me fez compreendê-lo e ver que não é tão tolo como pensamos, fosse graças à sinceridade da minha convicção de que eu não podia saber nada senão que o melhor que eu podia fazer era enforcar-me, pressenti que, se queria viver e compreender o sentido da vida, devia procurar esse sentido da vida não nos que o tinham perdido e queriam se matar, mas nos bilhões de homens que viveram e que vivem, que fazem a vida e carregam sobre si a sua vida e a nossa. E olhei para as enormes massas dos homens simples, sem instrução e sem riqueza, que viveram e que vivem, e vi uma coisa inteiramente diferente. Vi que todos esses bilhões de homens que viveram e que vivem, todos, salvo raras exceções, não cabem na minha divisão, que não posso reconhecê-los como quem não compreende a pergunta, porque eles mesmos a põem e lhe respondem com uma clareza extraordinária. Também não posso reconhecê-los como epicuristas, porque a vida deles se compõe mais de privações e de sofrimentos do que de prazeres; e menos ainda posso reconhecê-los como quem vai vivendo sem razão até o fim uma vida sem sentido, já que cada ato da sua vida, e a própria morte, eles os explicam. E matar-se eles consideram o maior dos males. O que se via era que toda a humanidade tem algum conhecimento do sentido da vida, que eu não reconhecia e desprezava. O resultado era que o conhecimento racional não dá sentido à vida, exclui a vida; e o sentido que bilhões de pessoas, toda a humanidade, dão à vida se apoia num conhecimento desprezível, falso.
Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, всё человечество — признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть. Это Бог 1 и 3, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и всё то, чего я не могу принять, пока я не сошел с ума.
O conhecimento racional, na pessoa dos eruditos e dos sábios, nega o sentido da vida, e as enormes massas dos homens, toda a humanidade, reconhecem esse sentido num conhecimento irracional. E esse conhecimento irracional é a fé, aquela mesma fé que eu não podia deixar de rejeitar. É Deus, 1 e 3, é a criação em 6 dias, os diabos e os anjos, e tudo aquilo que não posso aceitar enquanto não tiver perdido o juízo.
Положение мое было ужасно. Я знал, что я ничего не найду на пути разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере — ничего, кроме отрицания разума, которое еще невозможнее, чем отрицание жизни. По разумному знанию выходило так, что жизнь есть зло, и люди знают это, от людей зависит не жить, а они жили и живут, и сам я жил, хотя и знал уже давно то, что жизнь бессмысленна и есть зло. По вере выходило, что для того, чтобы понять смысл жизни, я должен отречься от разума, того самого, для которого нужен смысл.
A minha situação era terrível. Eu sabia que no caminho do conhecimento racional não encontraria nada além da negação da vida, e lá, na fé, nada além da negação da razão, que é ainda mais impossível que a negação da vida. Pelo conhecimento racional, o resultado era que a vida é um mal, e os homens sabem disso, depende deles não viver, e eles viveram e vivem, e eu mesmo vivi, embora soubesse havia muito tempo que a vida não tem sentido e é um mal. Pela fé, o resultado era que, para compreender o sentido da vida, eu tinha de renunciar à razão, àquela mesma razão para a qual o sentido é necessário.
8 de 16 · índice