Confissão — Capítulo X

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Я понимал это, но от этого мне было не легче.

Eu compreendia isso, mas isso não me aliviava.

Я готов был принять теперь всякую веру, только бы она не требовала от меня прямого отрицания разума, которое было бы ложью. И я изучал и буддизм, и магометанство по книгам, и более всего христианство и по книгам, и по живым людям, окружавшим меня.

Agora eu estava pronto para aceitar qualquer fé, contanto que não exigisse de mim a negação direta da razão, que seria uma mentira. E estudei o budismo e o islamismo nos livros e, mais que tudo, o cristianismo, nos livros e nas pessoas vivas que me cercavam.

Я, естественно, обратился прежде всего к верующим людям моего круга, к людям ученым, к православным богословам, к монахам-старцам, к православным богословам нового оттенка и даже к так называемым новым христианам, исповедующим спасение верою в искупление. И я ухватывался за этих верующих и допрашивал их о том, как они верят и в чем видят смысл жизни.

Naturalmente, voltei-me antes de tudo para os crentes do meu meio, para os eruditos, para os teólogos ortodoxos, para os monges anciãos, para os teólogos ortodoxos de nova tendência e até para os chamados novos cristãos, que professam a salvação pela fé na redenção. E me agarrava a esses crentes e lhes perguntava insistentemente como acreditavam e em que viam o sentido da vida.

Несмотря на то, что я делал всевозможные уступки, избегал всяких споров, я не мог принять веры этих людей, — я видел, что то, что выдавали они за веру, было не объяснение, а затемнение смысла жизни, и что сами они утверждали свою веру не для того, чтоб ответить на тот вопрос жизни, который привел меня к вере, а для каких-то других, чуждых мне целей.

Embora eu fizesse todas as concessões possíveis e evitasse todas as discussões, não pude aceitar a fé dessas pessoas: vi que o que elas faziam passar por fé não era a explicação, mas o obscurecimento do sentido da vida, e que elas mesmas afirmavam a sua fé não para responder à pergunta da vida que me levara à fé, mas para outros fins, estranhos a mim.

Помню мучительное чувство ужаса возвращения к прежнему отчаянию после надежды, которое я испытывал много и много раз в сношениях с этими людьми. Чем больше, подробнее они излагали мне свои вероучения, тем яснее я видел их заблуждение и потерю моей надежды найти в их вере объяснение, смысла жизни.

Lembro-me do sentimento doloroso de horror da volta ao antigo desespero depois da esperança, que experimentei muitas e muitas vezes nas minhas relações com essas pessoas. Quanto mais, e com mais pormenores, elas me expunham as suas doutrinas, tanto mais claramente eu via o seu erro e a perda da minha esperança de encontrar na sua fé a explicação do sentido da vida.

Не то, что в изложении своего вероучения они примешивали к всегда бывшим мне близкими христианским истинам еще много ненужных и неразумных вещей, — не это оттолкнуло меня; но меня оттолкнуло то, что жизнь этих людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своем вероучении. Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них, так же как у меня, нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живется, и брать все, что может взять рука. Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл, при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий, смерти, и так же, как я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям, жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие.

Não foi por misturarem, na exposição da sua doutrina, às verdades cristãs, que sempre me foram caras, muitas coisas desnecessárias e irracionais; não foi isso que me afastou; o que me afastou foi que a vida dessas pessoas era a mesma que a minha, com a única diferença de que não correspondia aos princípios que elas expunham na sua doutrina. Eu sentia claramente que elas enganavam a si mesmas e que não tinham, assim como eu, outro sentido da vida senão viver enquanto se vive e pegar tudo o que a mão pode pegar. Eu via isso porque, se elas tivessem aquele sentido em que se destrói o medo das privações, dos sofrimentos e da morte, não teriam medo deles. E elas, esses crentes do nosso meio, exatamente como eu, viviam na abundância, procuravam aumentá-la ou conservá-la, tinham medo das privações, dos sofrimentos, da morte, e, assim como eu e todos nós, os descrentes, viviam satisfazendo os desejos da carne, viviam tão mal quanto os descrentes, se não pior.

Никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры. Только действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни такой, при котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить меня. А таких действий я не видел между этими разнообразными верующими нашего круга. Я видал такие действия, напротив, между людьми нашего круга самыми неверующими, но никогда между так называемыми верующими нашего круга.

Nenhum raciocínio podia me convencer da verdade da fé delas. Só ações que mostrassem que elas tinham um sentido da vida tal que a miséria, a doença, a morte, terríveis para mim, não lhes fossem terríveis, poderiam me convencer. E ações assim eu não via entre esses crentes variados do nosso meio. Ao contrário, eu tinha visto ações assim entre as pessoas do nosso meio mais descrentes, mas nunca entre os chamados crentes do nosso meio.

И я понял, что вера этих людей — не та вера, которой я искал, что их вера не есть вера, а только одно из эпикурейских утешений в жизни. Я понял, что эта вера годится, может быть, хоть не для утешения, а для некоторого рассеяния раскаивающемуся Соломону на смертном одре, но она не может годиться для огромного большинства человечества, которое призвано не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь. Для того чтобы всё человечество могло жить, для того чтоб оно продолжало жизнь, придавая ей смысл, у них, у этих миллиардов, должно быть другое, настоящее знание веры. Ведь не то, что мы с Соломоном и Шопенгауэром не убили себя, не это убедило меня в существовании веры, а то, что жили эти миллиарды и живут и нас с Соломонами вынесли на своих волнах жизни.

E compreendi que a fé dessas pessoas não era a fé que eu procurava, que a fé delas não é fé, mas só um dos consolos epicuristas da vida. Compreendi que essa fé serve talvez, se não para consolo, ao menos para uma certa distração de um Salomão arrependido no leito de morte, mas que não pode servir para a imensa maioria da humanidade, que é chamada não a se divertir aproveitando o trabalho dos outros, mas a criar a vida. Para que toda a humanidade possa viver, para que continue a vida dando-lhe sentido, eles, esses bilhões, têm de ter outro conhecimento, verdadeiro, da fé. Porque não foi o fato de eu, Salomão e Schopenhauer não nos termos matado que me convenceu da existência da fé, mas o fato de que esses bilhões viveram e vivem, e nos levaram, a nós e aos Salomões, nas ondas da sua vida.

И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неученых людей, с странниками, монахами, раскольниками, мужиками. Вероучение этих людей из народа было тоже христианское, как вероучение мнимоверующих из нашего круга. К истинам христианским примешано было тоже очень много суеверий, но разница была в том, что суеверия верующих нашего круга были совсем ненужны им, не вязались с их жизнью, были только своего рода эпикурейскою потехой; суеверия же верующих из трудового народа были до такой степени связаны с их жизнью, что нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий, — они были необходимым условием этой жизни. Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давало знание веры. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна дает им смысл и возможность жизни. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где возможна жизнь без веры и где из тысячи едва ли один признает себя верующим, в их среде едва ли один неверующий на тысячи. В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей, проходила в тяжелом труде, и они были менее недовольны жизнью, чем богатые. В противуположность тому, что люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за лишения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без всякого недоумения, противления, а с спокойною и твердою уверенностью в том, что всё это должно быть и не может быть иначе, что всё это — добро. В противуположность тому, что чем мы умнее, тем менее понимаем смысл жизни и видим какую-то злую насмешку в том, что мы страдаем и умираем, эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием, чаще же всего с радостью. В противуположность тому, что спокойная смерть, смерть без ужаса и отчаяния, есть самое редкое исключение в нашем круге, смерть неспокойная, непокорная и нерадостная есть самое редкое исключение среди народа. И таких людей, лишенных всего того, что для нас с Соломоном есть единственное благо жизни, и испытывающих при этом величайшее счастье, — многое множество. Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трех, десять, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали, видя в этом не суету, а добро.

E comecei a me aproximar dos crentes entre as pessoas pobres, simples, sem instrução: dos peregrinos, dos monges, dos , dos camponeses. A doutrina dessas pessoas do povo também era cristã, como a doutrina dos falsos crentes do nosso meio. Também às verdades cristãs se misturavam muitas superstições, mas a diferença estava em que as superstições dos crentes do nosso meio lhes eram inteiramente desnecessárias, não se ligavam à vida deles, eram só uma espécie de divertimento epicurista; ao passo que as superstições dos crentes do povo trabalhador estavam tão ligadas à vida deles que não se podia imaginar a vida deles sem essas superstições: eram uma condição necessária dessa vida. Toda a vida dos crentes do nosso meio era uma contradição da sua fé, e toda a vida das pessoas crentes e trabalhadoras era a confirmação do sentido da vida que o conhecimento da fé dava. E comecei a olhar com atenção a vida e as crenças dessas pessoas, e, quanto mais olhava, mais me convencia de que elas têm a verdadeira fé, que a fé lhes é necessária e só ela lhes dá o sentido e a possibilidade da vida. Ao contrário do que eu via no nosso meio, onde a vida sem fé é possível e onde de mil pessoas mal uma se declara crente, no meio delas mal há um descrente em milhares. Ao contrário do que eu via no nosso meio, onde toda a vida se passa na ociosidade, nos divertimentos e no descontentamento com a vida, eu via que toda a vida dessas pessoas se passava num trabalho pesado, e elas estavam menos descontentes com a vida que os ricos. Ao contrário das pessoas do nosso meio, que resistiam e se indignavam contra o destino pelas privações e pelos sofrimentos, essas pessoas aceitavam as doenças e as tristezas sem nenhuma perplexidade, sem resistência, mas com a certeza tranquila e firme de que tudo isso tem de ser e não pode ser de outro modo, de que tudo isso é um bem. Ao contrário de nós, que, quanto mais inteligentes somos, menos compreendemos o sentido da vida e vemos uma zombaria maldosa em sofrermos e morrermos, essas pessoas vivem, sofrem e se aproximam da morte com tranquilidade, e o mais das vezes com alegria. Ao contrário do nosso meio, onde a morte tranquila, a morte sem horror e sem desespero, é a mais rara das exceções, a morte intranquila, sem resignação e sem alegria é a mais rara das exceções no povo. E pessoas assim, privadas de tudo o que para mim e Salomão é o único bem da vida, e que mesmo assim experimentam a maior felicidade, são uma multidão sem conta. Olhei mais amplamente à minha volta. Olhei com atenção a vida das enormes massas de homens do passado e do presente. E vi pessoas assim, que tinham compreendido o sentido da vida, que sabiam viver e morrer, não duas, três, dez, mas centenas, milhares, milhões. E todas elas, infinitamente diferentes no temperamento, na inteligência, na instrução, na posição, todas igualmente, e ao contrário completo da minha ignorância, conheciam o sentido da vida e da morte, trabalhavam com tranquilidade, suportavam as privações e os sofrimentos, viviam e morriam vendo nisso não a vaidade, mas o bem.

И я полюбил этих людей. Чем больше я вникал в их жизнь живых людей и жизнь таких же умерших людей, про которых читал и слышал, тем больше я любил их, и тем легче мне самому становилось жить. Я жил так года два, и со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства — всё это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысла в этом нельзя. Действия же трудящегося народа, творящего жизнь, представились мне единым настоящим делом. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его.

E passei a amar essas pessoas. Quanto mais eu penetrava na vida delas, das vivas e das mortas que eram como elas, de quem tinha lido e ouvido falar, tanto mais as amava, e tanto mais fácil se tornava para mim viver. Vivi assim uns dois anos, e se deu em mim uma reviravolta, que havia muito se preparava em mim e cujos germes sempre estiveram em mim. Aconteceu comigo que a vida do nosso meio, dos ricos, dos eruditos, não só se tornou repugnante para mim, mas perdeu todo sentido. Todas as nossas ações, os raciocínios, a ciência, as artes, tudo isso me apareceu como um capricho de gente mimada. Compreendi que não se pode procurar sentido nisso. Já as ações do povo trabalhador, que cria a vida, me apareceram como a única coisa verdadeira. E compreendi que o sentido dado a essa vida é a verdade, e o aceitei.

10 de 16 · índice