Confissão — Capítulo XI
XI
И вспомнив то, как те же самые верования отталкивали меня и казались бессмысленными, когда их исповедывали люди, жившие противно этим верованиям, и как эти же самые верования привлекли меня и показались мне разумными, когда я видел, что люди живут ими, — я понял, почему я тогда откинул эти верования и почему нашел их бессмысленными, а теперь принял их и нашел полными смысла. Я понял, что я заблудился и как я заблудился. Я заблудился не столько оттого, что неправильно мыслил, сколько оттого, что я жил дурно. Я понял, что истину закрыло от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь моя в тех исключительных условиях эпикурейства, удовлетворения похотям, в которых я провел ее. Я понял, что мой вопрос о том, что есть моя жизнь, и ответ: зло, — был совершенно правилен. Неправильно было только то, что ответ, относящийся только ко мне, я отнес к жизни вообще: я спросил себя, что такое моя жизнь, и получил ответ: зло и бессмыслица. И точно, моя жизнь — жизнь потворства похоти — была бессмысленна и зла, и потому ответ: «жизнь зла и бессмысленна» — относился только к моей жизни, а не к жизни людской вообще. Я понял ту истину, впоследствии найденную мною в Евангелии, что люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий худые дела, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его. Я понял, что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже — разум для того, чтобы понять ее. Я понял, почему я так долго ходил около такой очевидной истины, и что если думать и говорить о жизни человечества, то надо говорить и думать о жизни человечества, а не о жизни нескольких паразитов жизни. Истина эта была всегда истина, как 2 × 2 = 4, но я не признавал ее, потому что, признав 2 × 2 = 4, я бы должен был признать то, что я нехорош. А чувствовать себя хорошим для меня было важнее и обязательнее, чем 2 × 2 = 4. Я полюбил хороших людей, возненавидел себя, и я признал истину. Теперь мне всё ясно стало.
E, lembrando como aquelas mesmas crenças me afastavam e me pareciam sem sentido quando as professavam pessoas que viviam contra elas, e como essas mesmas crenças me atraíram e me pareceram razoáveis quando vi que as pessoas viviam delas, compreendi por que naquele tempo eu tinha rejeitado essas crenças e as achara sem sentido, e agora as aceitava e as achava cheias de sentido. Compreendi que eu me tinha perdido, e como me tinha perdido. Perdi-me não tanto por pensar de modo errado, mas por viver mal. Compreendi que o que me escondia a verdade não era tanto o erro do meu pensamento quanto a minha própria vida, nas condições excepcionais de epicurismo, de satisfação dos desejos da carne, em que eu a passara. Compreendi que a minha pergunta, o que é a minha vida?, e a resposta, um mal, tinham sido inteiramente certas. Só estava errado eu ter aplicado à vida em geral a resposta que dizia respeito só a mim: perguntei a mim mesmo o que é a minha vida e recebi a resposta: um mal e um absurdo. E de fato a minha vida, uma vida de condescendência com os desejos da carne, era absurda e má, e por isso a resposta, “a vida é má e absurda”, dizia respeito só à minha vida, e não à vida humana em geral. Compreendi a verdade, que mais tarde encontrei no Evangelho, de que os homens amaram mais as trevas que a luz, porque as suas obras eram más. Porque todo aquele que faz o mal odeia a luz e não vem para a luz, para que as suas obras não sejam reveladas. Compreendi que, para compreender o sentido da vida, é preciso antes de tudo que a vida não seja absurda e má, e só depois a razão, para compreendê-la. Compreendi por que eu tinha andado tanto tempo em volta de uma verdade tão evidente, e que, se se quer pensar e falar da vida da humanidade, é preciso falar e pensar da vida da humanidade, e não da vida de alguns parasitas da vida. Essa verdade sempre foi verdade, como 2 × 2 = 4, mas eu não a reconhecia, porque, reconhecendo 2 × 2 = 4, teria de reconhecer que eu não era bom. E sentir-me bom era para mim mais importante e mais obrigatório que 2 × 2 = 4. Passei a amar as pessoas boas, a odiar a mim mesmo, e reconheci a verdade. Agora tudo ficou claro para mim.
Что, если бы палач, проводящий жизнь в пытках и отсечении голов, или мертвый пьяница, или сумасшедший, засевший на всю жизнь в темную комнату, огадивший эту свою комнату и воображающий, что он погибнет, если выйдет из нее, — что, если б они спросили себя: что такое жизнь? Очевидно, они не могли бы получить на вопрос: что такое жизнь,— другого ответа, как тот, что жизнь есть величайшее зло; и ответ сумасшедшего был бы совершенно правилен, но для него только. Что, как я такой же сумасшедший? Что, как мы все, богатые, ученые люди, такие же сумасшедшие?
E se um carrasco, que passa a vida a torturar e a cortar cabeças, ou um bêbado perdido, ou um louco que se trancou por toda a vida num quarto escuro, que sujou esse seu quarto e imagina que morrerá se sair dele, se eles se perguntassem: que é a vida? Evidentemente, não poderiam obter à pergunta “que é a vida?” outra resposta senão a de que a vida é o maior dos males; e a resposta do louco seria inteiramente certa, mas só para ele. E se eu for um louco assim? E se todos nós, os ricos, os eruditos, formos loucos assim?
И я понял, что мы действительно такие сумасшедшие. Я-то уж наверное был такой сумасшедший. И в самом деле, птица существует так, что она должна летать, собирать пищу, строить гнезда, и когда я вижу, что птица делает это, я радуюсь ее радостью. Коза, заяц, волк существуют так, что они должны кормиться, множиться, кормить свои семьи, и когда они делают это, у меня есть твердое сознание, что они счастливы и жизнь их разумна. Что же должен делать человек? Он должен точно так же добывать жизнь, как и животные, но с тою только разницей, что он погибнет, добывая ее один, — ему надо добывать ее не для себя, а для всех. И когда он делает это, у меня есть твердое сознание, что он счастлив и жизнь его разумна. Что же я делал во всю мою тридцатилетнюю сознательную жизнь? — Я не только не добывал жизни для всех, я и для себя не добывал ее. Я жил паразитом и, спросив себя, зачем я живу, получил ответ: ни зачем. Если смысл человеческой жизни в том, чтобы добывать ее, то как же я, тридцать лет занимавшийся тем, чтобы не добывать жизнь, а губить ее в себе и других, мог получить другой ответ, как не тот, что жизнь моя есть бессмыслица и зло? Она и была бессмыслица и зло.
E compreendi que de fato somos loucos assim. Eu, pelo menos, com certeza era um louco assim. E, de fato, o pássaro existe de modo que tem de voar, recolher o alimento, construir ninhos, e, quando vejo que o pássaro faz isso, alegro-me com a sua alegria. A cabra, a lebre, o lobo existem de modo que têm de se alimentar, de se multiplicar, de alimentar as suas famílias, e, quando eles fazem isso, tenho a consciência firme de que são felizes e de que a sua vida é razoável. Que deve fazer então o homem? Deve ganhar a vida exatamente como os animais, com a única diferença de que morrerá se a ganhar sozinho: precisa ganhá-la não para si, mas para todos. E, quando ele faz isso, tenho a consciência firme de que é feliz e de que a sua vida é razoável. Que fiz eu então em toda a minha vida consciente de trinta anos? Não só não ganhei a vida para todos, como nem para mim a ganhei. Vivi como um parasita e, perguntando a mim mesmo para que vivo, recebi a resposta: para nada. Se o sentido da vida humana está em ganhá-la, como então eu, que passei trinta anos ocupado não em ganhar a vida, mas em destruí-la em mim e nos outros, podia receber outra resposta senão a de que a minha vida é um absurdo e um mal? Ela era mesmo um absurdo e um mal.
Жизнь мира совершается по чьей-то воле, — кто-то этою жизнью всего мира и нашими жизнями делает свое какое-то дело. Чтоб иметь надежду понять смысл этой воли, надо прежде всего исполнять ее — делать то, чего от нас хотят. А если я не буду делать того, чего хотят от меня, то и не пойму никогда и того, чего хотят от меня, а уж тем менее — чего хотят от всех нас и от всего мира.
A vida do mundo se faz pela vontade de alguém: alguém faz, com essa vida do mundo inteiro e com as nossas vidas, alguma obra sua. Para ter a esperança de compreender o sentido dessa vontade, é preciso antes de tudo cumpri-la, fazer o que querem de nós. E, se eu não fizer o que querem de mim, nunca compreenderei o que querem de mim, e menos ainda o que querem de todos nós e do mundo inteiro.
Если голого, голодного нищего взяли с перекрестка, привели в крытое место прекрасного заведения, накормили, напоили и заставили двигать вверх и вниз какую-то палку, то очевидно, что прежде, чем разбирать, зачем его взяли, зачем двигать палкой, разумно ли устройство всего заведения, нищему прежде всего нужно двигать палкой. Если он будет двигать палкой, тогда он поймет, что палка эта движет насос, что насос накачивает воду, что вода идет по грядкам; тогда его выведут из крытого колодца и поставят на другое дело, и он будет собирать плоды и войдет в радость господина своего и, переходя от низшего дела к высшему, всё дальше и дальше понимая устройство всего заведения и участвуя в нем, никогда и не подумает спрашивать, зачем он здесь, и уж никак не станет упрекать хозяина.
Se pegaram um mendigo nu e faminto numa encruzilhada, levaram-no para um lugar coberto de um belo estabelecimento, deram-lhe de comer e de beber e o mandaram mover para cima e para baixo um certo pau, é evidente que, antes de examinar por que o pegaram, para que mover o pau, se é razoável a organização de todo o estabelecimento, o mendigo precisa antes de tudo mover o pau. Se ele mover o pau, então compreenderá que esse pau move uma bomba, que a bomba puxa a água, que a água corre pelos canteiros; então o tirarão do poço coberto e o colocarão em outro trabalho, e ele colherá os frutos, e entrará na alegria do seu senhor, e, passando de um trabalho inferior a outro superior, compreendendo cada vez mais a organização de todo o estabelecimento e tomando parte nela, nunca nem pensará em perguntar para que está ali, e de modo nenhum vai censurar o dono.
Так и не упрекают хозяина те, которые делают его волю, люди простые, рабочие, неученые, те, которых мы считаем скотами; а мы вот, мудрецы, есть едим всё хозяйское, а делать не делаем того, чего от нас хочет хозяин, и вместо того, чтобы делать, сели в кружок и рассуждаем: «Зачем это двигать палкой? Ведь это глупо». Вот и додумались. Додумались до того, что хозяин глуп или его нет, а мы умны, только чувствуем, что никуда не годимся, и надо нам как-нибудь самим от себя избавиться.
Assim também não censuram o dono os que fazem a vontade dele, as pessoas simples, trabalhadoras, sem instrução, que nós consideramos animais; mas nós, os sábios, comemos tudo o que é do dono, e não fazemos o que o dono quer de nós, e, em vez de fazer, sentamo-nos em roda e raciocinamos: “Para que mover este pau? Isso é estúpido.” E chegamos a uma conclusão. Concluímos que o dono é estúpido, ou que não existe, e que nós somos inteligentes, só que sentimos que não servimos para nada e que temos de nos livrar de nós mesmos de algum modo.
11 de 16 · índice