Confissão — Capítulo XII
XII
Сознание ошибки разумного знания помогло мне освободиться от соблазна праздного умствования. Убеждение в том, что знание истины можно найти только жизнью, побудило меня усомниться в правильности моей жизни; но спасло меня только то, что я успел вырваться из своей исключительности и увидать жизнь настоящую простого рабочего народа и понять, что это только есть настоящая жизнь. Я понял, что если я хочу понять жизнь и смысл ее, мне надо жить не жизнью паразита, а настоящей жизнью и, приняв тот смысл, который придает ей настоящее человечество, слившись с этой жизнью, проверить его.
A consciência do erro do conhecimento racional me ajudou a me libertar da tentação dos raciocínios ociosos. A convicção de que o conhecimento da verdade só se pode encontrar pela vida me levou a duvidar de que a minha vida fosse certa; mas o que me salvou foi só ter conseguido escapar da minha condição de exceção e ver a vida verdadeira do povo simples e trabalhador, e compreender que só ela é a vida verdadeira. Compreendi que, se quero compreender a vida e o seu sentido, preciso viver não uma vida de parasita, mas a vida verdadeira, e, aceitando o sentido que a verdadeira humanidade lhe dá, fundindo-me nessa vida, verificá-lo.
В это же время со мною случилось следующее. Во всё продолжение этого года, когда я почти всякую минуту спрашивал себя: не кончить ли петлей или пулей, — во всё это время, рядом с теми ходами мыслей и наблюдений, о которых я говорил, сердце мое томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием Бога.
Nesse mesmo tempo me aconteceu o seguinte. Durante todo aquele ano, em que eu quase a cada minuto me perguntava se não devia acabar com a corda ou com a bala, durante todo esse tempo, ao lado das marchas de pensamentos e das observações de que falei, o meu coração definhava num sentimento doloroso. Esse sentimento eu não posso chamar de outro modo senão busca de Deus.
Я говорю, что это искание Бога было не рассуждение, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего хода мыслей, — оно было даже прямо противоположно им, — но оно вытекало из сердца. Это было чувство страха, сиротливости, одиночества среди всего чужого и надежды на чью-то помощь.
Digo que essa busca de Deus não era um raciocínio, mas um sentimento, porque essa busca não decorria da marcha dos meus pensamentos, era até diretamente contrária a eles, mas decorria do coração. Era um sentimento de medo, de orfandade, de solidão no meio de tudo o que era estranho, e de esperança na ajuda de alguém.
Несмотря на то, что я вполне был убежден в невозможности доказательства бытия Божия (Кант доказал мне, и я вполне понял его, что доказать этого нельзя), я все-таки искал Бога, надеялся на то, что я найду его, и обращался по старой привычке с мольбой к тому, чего я искал и не находил. То я проверял в уме доводы Канта и Шопенгауэра о невозможности доказательства бытия Божия, то я начинал опровергать их. Причина, говорил я себе, не есть такая же категория мышления, как пространство и время. Если я есмь, то есть на то причина, и причина причин. И эта причина всего есть то, что называют Богом; и я останавливался на этой мысли и старался всем существом сознать присутствие этой причины. И как только я сознавал, что есть сила, во власти которой я нахожусь, так тотчас же я чувствовал возможность жизни. Но я спрашивал себя: «Что же такое эта причина, эта сила? Как мне думать о ней, как мне относиться к тому, что я называю Богом?» И только знакомые мне ответы приходили мне в голову: «Он — творец, промыслитель». Ответы эти не удовлетворяли меня, и я чувствовал, что пропадает во мне то, что мне нужно для жизни. Я приходил в ужас и начинал молиться тому, которого я искал, о том, чтоб он помог мне. И чем больше я молился, тем очевиднее мне было, что он не слышит меня и что нет никого такого, к которому бы можно было обращаться. И с отчаянием в сердце о том, что нет и нет Бога, я говорил: «Господи, помилуй, спаси меня! Господи, научи меня, Бог мой!» Но никто не миловал меня, и я чувствовал, что жизнь моя останавливается.
Embora eu estivesse inteiramente convencido da impossibilidade de provar a existência de Deus (Kant me provou, e eu o compreendi plenamente, que isso não se pode provar), mesmo assim eu procurava Deus, esperava encontrá-lo e, por um velho hábito, dirigia súplicas àquilo que procurava e não encontrava. Ora eu verificava na mente os argumentos de Kant e de Schopenhauer sobre a impossibilidade de provar a existência de Deus, ora começava a refutá-los. A causa, dizia a mim mesmo, não é uma categoria do pensamento como o espaço e o tempo. Se eu existo, há para isso uma causa, e a causa das causas. E essa causa de tudo é o que chamam Deus; e eu me detinha nesse pensamento e procurava, com todo o meu ser, tomar consciência da presença dessa causa. E, assim que eu tomava consciência de que existe uma força em cujo poder estou, logo sentia a possibilidade da vida. Mas me perguntava: “Que é então essa causa, essa força? Como devo pensar nela, que relação devo ter com aquilo que chamo Deus?” E só as respostas que eu conhecia me vinham à cabeça: “Ele é o criador, o que provê a tudo.” Essas respostas não me satisfaziam, e eu sentia que se perdia em mim aquilo de que eu precisava para viver. Ficava horrorizado e começava a rezar àquele que eu procurava, pedindo que me ajudasse. E, quanto mais eu rezava, tanto mais evidente era para mim que ele não me ouvia e que não havia ninguém a quem se pudesse dirigir. E, com o desespero no coração por não haver Deus, por não haver mesmo, eu dizia: “Senhor, tem piedade, salva-me! Senhor, ensina-me, meu Deus!” Mas ninguém tinha piedade de mim, e eu sentia que a minha vida parava.
Но опять и опять с разных других сторон я приходил к тому же признанию того, что не мог же я без всякого повода, причины и смысла явиться на свет, что не могу я быть таким выпавшим из гнезда птенцом, каким я себя чувствовал. Пускай я, выпавший птенец, лежу на спине, пищу в высокой траве, но я пищу оттого, что знаю, что меня в себе выносила мать, высиживала, грела, кормила, любила. Где она, эта мать? Если забросили меня, то кто же забросил? Не могу я скрыть от себя, что любя родил меня кто-то. Кто же этот кто-то? — Опять Бог.
Mas uma vez e outra, por vários outros lados, eu chegava ao mesmo reconhecimento: de que eu não podia ter vindo ao mundo sem nenhum motivo, nenhuma causa e nenhum sentido, de que não podia ser um filhote caído do ninho, como eu me sentia. Que seja: eu, um filhote caído, estou deitado de costas, piando no capim alto; mas pio porque sei que uma mãe me carregou dentro de si, me chocou, me aqueceu, me alimentou, me amou. Onde está ela, essa mãe? Se me abandonaram, quem me abandonou? Não posso esconder de mim mesmo que alguém me gerou com amor. Quem é então esse alguém? De novo, Deus.
«Он знает и видит мои искания, отчаяние, борьбу. Он есть», говорил я себе. И стоило мне на мгновение признать это, как тотчас же жизнь поднималась во мне, и я чувствовал и возможность и радость бытия. Но опять от признания существования Бога я переходил к отыскиванию отношения к нему, и опять мне представлялся тот Бог, наш творец, в трех лицах, приславший Сына — Искупителя. И опять этот отдельный от мира, от меня Бог, как льдина, таял, таял на моих глазах, и опять ничего не оставалось, и опять иссыхал источник жизни, я приходил в отчаяние и чувствовал, что мне нечего сделать другого, как убить себя. И, что было хуже всего, я чувствовал, что и этого я не могу сделать.
“Ele conhece e vê a minha busca, o meu desespero, a minha luta. Ele existe”, dizia a mim mesmo. E bastava eu reconhecer isso por um instante para que logo a vida se levantasse em mim, e eu sentia a possibilidade e a alegria de existir. Mas de novo, do reconhecimento da existência de Deus, eu passava à busca da relação com ele, e de novo me aparecia aquele Deus, o nosso criador, em três pessoas, que mandou o Filho, o Redentor. E de novo esse Deus separado do mundo, separado de mim, derretia, derretia como um bloco de gelo diante dos meus olhos, e de novo não restava nada, e de novo secava a fonte da vida, eu caía no desespero e sentia que não me restava fazer outra coisa senão me matar. E, o que era pior de tudo, sentia que também isso eu não conseguia fazer.
Не два, не три раза, а десятки, сотни раз приходил я в эти положения — то радости и оживления, то опять отчаяния и сознания невозможности жизни.
Não duas, não três vezes, mas dezenas, centenas de vezes cheguei a esses estados: ora de alegria e de reanimação, ora de novo de desespero e de consciência da impossibilidade de viver.
Помню, это было раннею весной, я один был в лесу, прислушиваясь к звукам леса. Я прислушивался и думал всё об одном, как я постоянно думал всё об одном и том же эти последние три года. Я опять искал Бога.
Lembro-me de que foi no começo da primavera; eu estava sozinho na floresta, ouvindo os sons da floresta. Escutava e pensava sempre numa só coisa, como pensara constantemente numa só e mesma coisa naqueles três últimos anos. De novo eu procurava Deus.
«Хорошо, нет никакого Бога, — говорил я себе, — нет такого, который бы был не мое представление, но действительность такая же, как вся моя жизнь; нет такого. И ничто, никакие чудеса не могут доказать такого, потому что чудеса будут мое представление, да еще неразумное».
“Está bem, não há Deus nenhum”, dizia a mim mesmo, “não há um que não seja a minha representação, mas uma realidade, como toda a minha vida; não há. E nada, nenhum milagre pode provar que haja, porque os milagres serão a minha representação, e ainda por cima irracional.”
«Но понятие мое о Боге, о том, которого я ищу? — спросил я себя. — Понятие-то это откуда взялось?» И опять при этой мысли во мне поднялись радостные волны жизни. Всё вокруг меня ожило, получило смысл. Но радость моя продолжалась недолго. Ум продолжал свою работу. «Понятие Бога — не Бог, — сказал я себе. — Понятие есть то, что происходит во мне, понятие о Боге есть то, что я могу возбудить и могу не возбудить в себе. Это не то, чего я ищу. Я ищу того, без чего бы не могла быть жизнь». И опять всё стало умирать вокруг меня и во мне, и мне опять захотелось убить себя.
“Mas a minha ideia de Deus, daquele que procuro?”, perguntei a mim mesmo. “De onde veio essa ideia?” E de novo, com esse pensamento, levantaram-se em mim ondas alegres de vida. Tudo à minha volta se reanimou, ganhou sentido. Mas a minha alegria durou pouco. A inteligência continuava o seu trabalho. “A ideia de Deus não é Deus”, disse a mim mesmo. “A ideia é o que se passa em mim; a ideia de Deus é algo que posso despertar ou não despertar em mim. Não é isso que procuro. Procuro aquilo sem o que não poderia haver vida.” E de novo tudo começou a morrer à minha volta e em mim, e de novo tive vontade de me matar.
Но тут я оглянулся на самого себя, на то, что происходило во мне; и я вспомнил все эти сотни раз происходившие во мне умирания и оживления. Я вспомнил, что я жил только тогда, когда верил в Бога. Как было прежде, так и теперь, сказал я себе: стоит мне знать о Боге, и я живу; стоит забыть, не верить в него, и я умираю. Что же такое эти оживления и умирания? Ведь я не живу, когда теряю веру в существование Бога, ведь я бы уж давно убил себя, если б у меня не было смутной надежды найти его. Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую его и ищу его. Так чего же я ищу еще? — вскрикнул во мне голос.— Так вот он. Он — то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить — одно и то же. Бог есть жизнь.
Mas então olhei para mim mesmo, para o que se passava em mim; e me lembrei de todas aquelas mortes e reanimações que se tinham dado em mim centenas de vezes. Lembrei-me de que eu só vivia quando acreditava em Deus. Como foi antes, assim é agora, disse a mim mesmo: basta eu saber de Deus, e vivo; basta esquecê-lo, não acreditar nele, e morro. Que são então essas reanimações e essas mortes? Pois eu não vivo quando perco a fé na existência de Deus; pois eu já me teria matado há muito tempo se não tivesse a esperança vaga de encontrá-lo. Pois eu vivo, vivo de verdade, só quando o sinto e o procuro. Que procuro então ainda?, gritou uma voz dentro de mim. É ele, pois. Ele é aquilo sem o que não se pode viver. Conhecer Deus e viver são a mesma coisa. Deus é a vida.
«Живи, отыскивая Бога, и тогда не будет жизни без Бога». И сильнее чем когда-нибудь всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня.
“Viva buscando a Deus, e então não haverá vida sem Deus.” E, mais forte do que nunca, tudo se iluminou em mim e à minha volta, e essa luz não me deixou mais.
И я спасся от самоубийства. Когда и как совершился во мне этот переворот, я не мог бы сказать. Как незаметно, постепенно уничтожалась во мне сила жизни, и я пришел к невозможности жить, к остановке жизни, к потребности самоубийства, так же постепенно, незаметно возвратилась ко мне эта сила жизни. И странно, что та сила жизни, которая возвратилась ко мне, была не новая, а самая старая, — та самая, которая влекла меня на первых порах моей жизни. Я вернулся во всем к самому прежнему, детскому и юношескому. Я вернулся к вере в ту волю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня; я вернулся к тому, что главная и единственная цель моей жизни есть то, чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей; я вернулся к тому, что выражение этой воли я могу найти в том, что в скрывающейся от меня дали выработало для руководства своего всё человечество, т. е. я вернулся к вере в Бога, в нравственное совершенствование и в предание, передававшее смысл жизни. Только та и была разница, что тогда всё это было принято бессознательно, теперь же я знал, что без этого я не могу жить.
E me salvei do suicídio. Quando e como se deu em mim essa reviravolta, eu não saberia dizer. Assim como, sem que eu percebesse, aos poucos, a força da vida se destruía em mim, e cheguei à impossibilidade de viver, à parada da vida, à necessidade do suicídio, assim também, aos poucos, sem que eu percebesse, voltou-me essa força da vida. E é estranho que essa força da vida que me voltou não fosse nova, mas a mais antiga: aquela mesma que me levava nos primeiros tempos da minha vida. Voltei em tudo ao mais antigo, ao da infância e da juventude. Voltei à fé naquela vontade que me produziu e que quer alguma coisa de mim; voltei a que o fim principal e único da minha vida é ser melhor, isto é, viver mais de acordo com essa vontade; voltei a que a expressão dessa vontade eu posso encontrar naquilo que, na distância que se esconde de mim, toda a humanidade elaborou para se guiar, isto é, voltei à fé em Deus, no aperfeiçoamento moral e na tradição que transmitia o sentido da vida. A única diferença foi que então tudo isso tinha sido aceito sem consciência, e agora eu sabia que sem isso não posso viver.
Со мной случилось как будто вот что: Я не помню, когда меня посадили в лодку, оттолкнули от какого-то неизвестного мне берега, указали направление к другому берегу, дали в неопытные руки весла и оставили одного. Я работал, как умел, веслами и плыл; но чем дальше я выплывал на середину, тем быстрее становилось течение, относившее меня прочь от цели, и тем чаще и чаще мне встречались пловцы, такие же, как я, уносимые течением. Были одинокие пловцы, продолжавшие грести; были пловцы, побросавшие весла; были большие лодки огромные корабли, полные народом; одни бились с течением, другие отдавались ему. И чем дальше я плыл, тем больше, глядя на направление вниз, по потоку всех плывущих, я забывал данное мне направление. На самой середине потока, в тесноте лодок и кораблей, несущихся вниз, я уже совсем потерял направление и бросил весла. Со всех сторон с весельем и ликованием вокруг меня неслись на парусах и на веслах пловцы вниз по течению, уверяя меня и друг друга, что и не может быть другого направления. И я поверил им и поплыл с ними. И меня далеко отнесло, так далеко, что я услыхал шум порогов, в которых я должен был разбиться, и увидал лодки, разбившиеся в них. И я опомнился. Долго я не мог понять, что со мной случилось. Я видел перед собой одну погибель, к которой я бежал и которой боялся, нигде не видел спасения и не знал, что мне делать. Но, оглянувшись назад, я увидел бесчисленные лодки, которые, не переставая, упорно перебивали течение, вспомнил о береге, о веслах и направлении и стал выгребаться назад вверх по течению и к берегу.
Aconteceu-me como que o seguinte. Não me lembro de quando me puseram num barco, me empurraram de uma margem que eu não conhecia, me indicaram a direção da outra margem, me deram os remos às mãos inexperientes e me deixaram sozinho. Eu trabalhava com os remos como sabia, e avançava; mas, quanto mais eu me afastava para o meio, tanto mais rápida se tornava a correnteza, que me levava para longe do alvo, e tanto mais vezes eu encontrava navegantes, iguais a mim, arrastados pela correnteza. Havia navegantes solitários que continuavam a remar; havia navegantes que tinham largado os remos; havia barcos grandes, navios enormes, cheios de gente; uns lutavam com a correnteza, outros se entregavam a ela. E, quanto mais eu avançava, olhando a direção, rio abaixo, da corrente de todos os que navegavam, tanto mais esquecia a direção que me tinham dado. Bem no meio da corrente, no aperto dos barcos e dos navios que desciam velozes, perdi de todo a direção e larguei os remos. De todos os lados, à minha volta, com alegria e júbilo, os navegantes desciam velozes a correnteza, à vela e a remo, assegurando a mim e uns aos outros que não pode haver outra direção. E acreditei neles e desci com eles. E fui levado longe, tão longe que ouvi o barulho das corredeiras em que eu ia me despedaçar, e vi os barcos que se tinham despedaçado nelas. E caí em mim. Por muito tempo não consegui compreender o que me acontecera. Via diante de mim só a perdição, para a qual eu corria e de que tinha medo, não via a salvação em parte nenhuma e não sabia o que fazer. Mas, olhando para trás, vi barcos sem conta que, sem parar, cortavam com obstinação a correnteza, lembrei-me da margem, dos remos e da direção e comecei a remar de volta, contra a correnteza e para a margem.
Берег — это был Бог, направление — это было предание, весла — это была данная мне свобода выгрестись к берегу — соединиться с Богом. Итак, сила жизни возобновилась во мне, и я опять начал жить.
A margem era Deus, a direção era a tradição, os remos eram a liberdade que me fora dada de remar até a margem, de me unir a Deus. E assim a força da vida se renovou em mim, e comecei a viver de novo.
12 de 16 · índice