Confissão — Capítulo XIII

XIII

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Я отрекся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живем, лишают нас возможности понимать жизнь, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей. Простой трудовой народ вокруг меня был русский народ, и я обратился к нему и к тому смыслу, который он придает жизни. Смысл этот, если можно его выразить, был следующий. Всякий человек произошел на этот свет по воле Бога. И Бог так сотворил человека, что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача человека в жизни — спасти свою душу; чтобы спасти свою душу, нужно жить по-божьи, а чтобы жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, смиряться, терпеть и быть милостивым. Смысл этот народ черпает из всего вероучения, переданного и передаваемого ему пастырями и преданием, живущим в народе, и выражающимся в легендах, пословицах, рассказах. Смысл этот был мне ясен и близок моему сердцу. Но с этим смыслом народной веры неразрывно связано у нашего не раскольничьего народа, среди которого я жил, много такого, что отталкивало меня и представлялось необъяснимым: таинства, церковные службы, посты, поклонение мощам и иконам. Отделить одно от другого народ не может, не мог и я. Как ни странно мне было многое из того, что входило в веру народа, я принял всё, ходил к службам, становился утром и вечером на молитву, постился, говел, и первое время разум мой не противился ничему. То самое, что прежде казалось мне невозможным, теперь не возбуждало во мне противления.

Renunciei à vida do nosso meio, tendo reconhecido que ela não é vida, mas só uma aparência de vida, que as condições de abundância em que vivemos nos privam da possibilidade de compreender a vida, e que, para compreender a vida, eu devia compreender não a vida das exceções, não a nossa, a dos parasitas da vida, mas a vida do povo simples e trabalhador, daquele que faz a vida, e o sentido que ele lhe dá. O povo simples e trabalhador à minha volta era o povo russo, e me voltei para ele e para o sentido que ele dá à vida. Esse sentido, se é possível exprimi-lo, era o seguinte. Todo homem veio a este mundo pela vontade de Deus. E Deus criou o homem de tal modo que todo homem pode perder a sua alma ou salvá-la. A tarefa do homem na vida é salvar a sua alma; para salvar a sua alma, é preciso viver segundo Deus, e, para viver segundo Deus, é preciso renunciar a todos os prazeres da vida, trabalhar, humilhar-se, sofrer com paciência e ser misericordioso. Esse sentido o povo o tira de toda a doutrina que lhe foi e lhe é transmitida pelos pastores e pela tradição que vive no povo e se exprime nas lendas, nos provérbios, nas histórias. Esse sentido era claro para mim e próximo do meu coração. Mas a esse sentido da fé popular está ligado de modo inseparável, no nosso povo que não é , no meio do qual eu vivia, muita coisa que me afastava e me parecia inexplicável: os sacramentos, os ofícios da Igreja, os jejuns, a veneração das relíquias e dos ícones. Separar uma coisa da outra o povo não pode, e eu também não pude. Por mais estranho que me fosse muito do que entrava na fé do povo, aceitei tudo, ia aos ofícios, punha-me em oração de manhã e à noite, jejuava, preparava-me para a comunhão, e nos primeiros tempos a minha razão não resistia a nada. Aquilo mesmo que antes me parecia impossível agora não despertava resistência em mim.

Отношение мое к вере теперь и тогда было совершенно различное. Прежде сама жизнь казалась мне исполненной смысла, и вера представлялась произвольным утверждением каких-то совершенно ненужных мне неразумных и не связанных с жизнью положений. Я спросил себя тогда, какой смысл имеют эти положения, и, убедившись, что они не имеют его, откинул их. Теперь же, напротив, я твердо знал, что жизнь моя не имеет и не может иметь никакого смысла, и положения веры не только не представлялись мне ненужными, но я несомненным опытом был приведен к убеждению, что только эти положения веры дают смысл жизни. Прежде я смотрел на них как на совершенно ненужную тарабарскую грамоту, теперь же, если я не понимал их, то знал, что в них смысл, и говорил себе, что надо учиться понимать их.

A minha relação com a fé era agora inteiramente diferente da de então. Antes, a própria vida me parecia cheia de sentido, e a fé me parecia a afirmação arbitrária de umas proposições irracionais, sem ligação com a vida, de que eu não precisava de modo nenhum. Perguntei a mim mesmo, então, que sentido têm essas proposições e, convencido de que não têm nenhum, rejeitei-as. Agora, ao contrário, eu sabia com firmeza que a minha vida não tem nem pode ter sentido nenhum, e as proposições da fé não só não me pareciam desnecessárias, como fui levado, por uma experiência indubitável, à convicção de que só essas proposições da fé dão sentido à vida. Antes eu as via como um palavreado ininteligível, inteiramente inútil; agora, se não as compreendia, sabia que nelas há um sentido, e dizia a mim mesmo que era preciso aprender a compreendê-las.

Я делал следующее рассуждение. Я говорил себе: знание веры вытекает, как и всё человечество с его разумом, из таинственного начала. Это начало есть Бог, начало и тела человеческого, и его разума. Как преемственно от Бога дошло до меня мое тело, так дошли до меня мой разум и мое постигновение жизни, и потому все те ступени развития этого постигновения жизни не могут быть ложны. Всё то, во что истинно верят люди, должно быть истина; она может быть различно выражаема, но ложью она не может быть, и потому если она мне представляется ложью, то это значит только то, что я не понимаю ее. Кроме того, я говорил себе: сущность всякой веры состоит в том, что она придает жизни такой смысл, который не уничтожается смертью. Естественно, что для того, чтобы вера могла отвечать на вопрос умирающего в роскоши царя, замученного работой старика-раба, несмышленого ребенка, мудрого старца, полоумной старухи, молодой счастливой женщины, мятущегося страстями юноши, всех людей при самых разнообразных условиях жизни и образования, — естественно, если есть один ответ, отвечающий на вечный один вопрос жизни: «зачем я живу, что выйдет из моей жизни?» — то ответ этот, хотя единый по существу своему, должен быть бесконечно разнообразен в своих проявлениях; и чем единее, чем истиннее, глубже этот ответ, тем, естественно, страннее и уродливее он должен являться в своих попытках выражения, сообразно образованию и положению каждого. Но рассуждения эти, оправдывающие для меня странность обрядовой стороны веры, были все-таки недостаточны для того, чтобы я сам, в том единственном для меня деле жизни, в вере, позволил бы себе делать поступки, в которых бы я сомневался. Я желал всеми силами души быть в состоянии слиться с народом, исполняя обрядовую сторону его веры; но я не мог этого сделать. Я чувствовал, что я лгал бы перед собой, насмеялся бы над тем, что для меня свято, если бы я делал это. Но тут мне на помощь явились новые, наши русские богословские сочинения.

Eu fazia o seguinte raciocínio. Dizia a mim mesmo: o conhecimento da fé decorre, como toda a humanidade com a sua razão, de um princípio misterioso. Esse princípio é Deus, princípio tanto do corpo humano como da sua razão. Assim como o meu corpo me chegou de Deus por sucessão, assim também me chegaram a minha razão e a minha compreensão da vida, e por isso todos os degraus do desenvolvimento dessa compreensão da vida não podem ser falsos. Tudo aquilo em que os homens creem de verdade tem de ser a verdade; ela pode ser expressa de vários modos, mas mentira não pode ser, e por isso, se ela me parece mentira, isso só quer dizer que não a compreendo. Além disso, dizia a mim mesmo: a essência de toda fé consiste em dar à vida um sentido que a morte não destrói. Naturalmente, para que a fé pudesse responder à pergunta do rei que morre no luxo, do velho escravo esgotado pelo trabalho, da criança que ainda não entende nada, do velho sábio, da velha meio tonta, da jovem mulher feliz, do moço agitado pelas paixões, de todos os homens, nas condições mais diversas de vida e de instrução; naturalmente, se há uma resposta só, que responde à única e eterna pergunta da vida, “para que vivo, que resultará da minha vida?”, essa resposta, embora una na sua essência, tem de ser infinitamente variada nas suas manifestações; e, quanto mais una, quanto mais verdadeira e profunda for essa resposta, tanto mais estranha e disforme ela tem de parecer, naturalmente, nas suas tentativas de expressão, conforme a instrução e a posição de cada um. Mas esses raciocínios, que justificavam para mim a estranheza do lado ritual da fé, mesmo assim não bastavam para que eu mesmo, na única coisa da vida que me importava, a fé, me permitisse praticar atos de que duvidasse. Eu desejava com todas as forças da alma ser capaz de me fundir com o povo, cumprindo o lado ritual da sua fé; mas não conseguia fazê-lo. Sentia que mentiria a mim mesmo, que zombaria do que para mim é sagrado, se o fizesse. Mas então me vieram em socorro as novas obras de teologia, as nossas, russas.

По объяснению этих богословов основной догмат веры есть непогрешимая церковь. Из признания этого догмата вытекает, как необходимое последствие, истинность всего исповедуемого церковью. Церковь, как собрание верующих, соединенных любовью и потому имеющих истинное знание, сделалась основой моей веры. Я говорил себе, что божеская истина не может быть доступна одному человеку, она открывается только всей совокупности людей, соединенных любовью. Для того чтобы постигнуть истину, надо не разделяться; а для того чтобы не разделяться, надо любить и примиряться с тем, с чем несогласен. Истина откроется любви, и потому, если ты не подчиняешься обрядам церкви, ты нарушаешь любовь; а нарушая любовь, ты лишаешься возможности познать истину. Я не видал тогда софизма, находящегося в этом рассуждении. Я не видал тогда того, что единение в любви может дать величайшую любовь, но никак не богословскую истину, выраженную определенными словами в Никейском символе, не видал и того, что любовь никак не может сделать известное выражение истины обязательным для единения. Я не видал тогда ошибки этого рассуждения и благодаря ему получил возможность принять и исполнять все обряды православной церкви, не понимая большую часть их. Я старался тогда всеми силами души избегать всяких рассуждений, противоречий и пытался объяснить, сколько возможно разумно, те положения церковные, с которыми я сталкивался.

Segundo a explicação desses teólogos, o dogma fundamental da fé é a Igreja infalível. Do reconhecimento desse dogma decorre, como consequência necessária, a verdade de tudo o que a Igreja professa. A Igreja, como assembleia dos crentes unidos pelo amor, e que por isso têm o conhecimento verdadeiro, tornou-se a base da minha fé. Dizia a mim mesmo que a verdade divina não pode ser acessível a um homem só, que ela só se revela a todo o conjunto dos homens unidos pelo amor. Para alcançar a verdade, é preciso não se dividir; e, para não se dividir, é preciso amar e conformar-se com aquilo de que se discorda. A verdade se revelará ao amor, e por isso, se você não se submete aos ritos da Igreja, viola o amor; e, violando o amor, perde a possibilidade de conhecer a verdade. Eu não via então o sofisma que há nesse raciocínio. Não via então que a união no amor pode dar o maior dos amores, mas de modo nenhum a verdade teológica expressa em palavras determinadas no símbolo de Niceia; também não via que o amor de modo nenhum pode tornar uma certa expressão da verdade obrigatória para a união. Não via então o erro desse raciocínio e, graças a ele, tive a possibilidade de aceitar e cumprir todos os ritos da Igreja ortodoxa, sem compreender a maior parte deles. Procurava então, com todas as forças da alma, evitar todos os raciocínios e as contradições, e tentava explicar, do modo mais racional possível, as proposições da Igreja com que me deparava.

Исполняя обряды церкви, я смирял свой разум и подчинял себя тому преданию, которое имело всё человечество. Я соединялся с предками моими, с любимыми мною — отцом, матерью, дедами, бабками. Они и все прежние верили и жили, и меня произвели. Я соединялся и со всеми миллионами уважаемых мною людей из народа. Кроме того, самые действия эти не имели в себе ничего дурного (дурным я считал потворство похотям). Вставая рано к церковной службе, я знал, что делал хорошо уже только потому, что для смирения своей гордости ума, для сближения с моими предками и современниками, для того, чтобы, во имя искания смысла жизни, я жертвовал своим телесным спокойствием. То же было при говении, при ежедневном чтении молитв с поклонами, то же при соблюдении всех постов. Как ни ничтожны были эти жертвы, это были жертвы во имя хорошего. Я говел, постился, соблюдал временные молитвы дома и в церкви. В слушании служб церковных я вникал в каждое слово и придавал им смысл, когда мог. В обедне самые важные слова для меня были: «возлюбим друг друга да единомыслием...» Дальнейшие слова: «исповедуем Отца и Сына и Святого Духа» — я пропускал, потому что не мог понять их.

Cumprindo os ritos da Igreja, eu humilhava a minha razão e me submetia à tradição que toda a humanidade tinha tido. Eu me unia aos meus antepassados, às pessoas que amei: o pai, a mãe, os avôs, as avós. Eles e todos os de antes creram e viveram, e me geraram. Eu me unia também a todos os milhões de pessoas do povo que eu respeitava. Além disso, esses próprios atos não tinham nada de mau (mau eu considerava a condescendência com os desejos da carne). Levantando-me cedo para o ofício da igreja, eu sabia que fazia bem, já só porque, para humilhar o orgulho da minha inteligência, para me aproximar dos meus antepassados e dos meus contemporâneos, para, em nome da busca do sentido da vida, eu sacrificava o meu sossego corporal. O mesmo se dava no jejum da comunhão, na leitura diária das orações com as prostrações, o mesmo na observância de todos os jejuns. Por mais insignificantes que fossem esses sacrifícios, eram sacrifícios em nome do bem. Eu me preparava para a comunhão, jejuava, cumpria as orações das horas marcadas, em casa e na igreja. Ao ouvir os ofícios da igreja, penetrava em cada palavra e lhes dava um sentido quando podia. Na missa, as palavras mais importantes para mim eram: “Amemo-nos uns aos outros, para que em unidade de pensamento...” As palavras seguintes, “confessemos o Pai e o Filho e o Espírito Santo”, eu as deixava passar, porque não conseguia compreendê-las.

13 de 16 · índice