Confissão — Capítulo XIV

XIV

As palavras sublinhadas têm nota: toque para ver o sentido.

Мне так необходимо было тогда верить, чтобы жить, что я бессознательно скрывал от себя противоречия и неясности вероучения. Но это осмысливание обрядов имело предел. Если ектения всё яснее и яснее становилась для меня в главных своих словах, если я объяснял себе кое-как слова: «Пресвятую Владычицу нашу Богородицу и всех святых помянувше, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим», — если я объяснял частое повторение молитв о царе и его родных тем, что они более подлежат искушению, чем другие, и потому более требуют молитв, то молитвы о покорении под нози врага и супостата, если я их объяснял тем, что враг есть зло, — молитвы эти и другие, как херувимская и всё таинство проскомидии или «взбранной воеводе» и т. п., почти две трети всех служб или вовсе не имели объяснений, или я чувствовал, что я, подводя им объяснения, лгу и тем совсем разрушаю свое отношение к Богу, теряя совершенно всякую возможность веры.

Eu tinha então tanta necessidade de crer para viver que escondia de mim mesmo, sem perceber, as contradições e as obscuridades da doutrina. Mas esse dar sentido aos ritos tinha um limite. Se a se tornava cada vez mais clara para mim nas suas palavras principais, se eu explicava a mim mesmo de algum modo as palavras “Fazendo memória da santíssima Senhora nossa, a Mãe de Deus, e de todos os santos, entreguemos a nós mesmos, uns aos outros e toda a nossa vida a Cristo Deus”, se eu explicava a repetição frequente das orações pelo tsar e pelos seus parentes dizendo que eles estão mais sujeitos à tentação que os outros e por isso precisam mais de orações, já as orações para que o inimigo e o adversário sejam postos debaixo dos pés, se eu as explicava dizendo que o inimigo é o mal, essas orações e outras, como o hino e todo o mistério da , ou o “À invencível comandante” etc., quase dois terços de todos os ofícios, ou não tinham explicação nenhuma, ou eu sentia que, dando-lhes explicações, mentia e com isso destruía de todo a minha relação com Deus, perdendo por completo toda possibilidade de fé.

То же я испытывал при праздновании главных праздников. Помнить день субботний, т. е. посвятить один день на обращение к Богу, мне было понятно. Но главный праздник был воспоминание о событии воскресения, действительность которого я не мог себе представить и понять. И этим именем воскресенья назывался еженедельно празднуемый день. И в эти дни совершалось таинство евхаристии, которое было мне совершенно непонятно. Остальные все двенадцать праздников, кроме Рождества, были воспоминания о чудесах, о том, о чем я старался не думать, чтобы не отрицать: Вознесенье, Пятидесятница, Богоявленье, Покров и т. д. При праздновании этих праздников, чувствуя, что приписывается важность тому самому, что для меня составляет самую обратную важность, я или придумывал успокоивавшие меня объяснения, или закрывал глаза, чтобы не видать того, что соблазняет меня.

O mesmo eu sentia na celebração das festas principais. Lembrar o dia de sábado, isto é, dedicar um dia a se voltar para Deus, era compreensível para mim. Mas a festa principal era a memória do fato da ressurreição, cuja realidade eu não podia imaginar nem compreender. E com esse nome de ressurreição se chamava o dia que se festeja toda semana. E nesses dias se celebrava o sacramento da eucaristia, que me era inteiramente incompreensível. Todas as outras doze festas, menos o Natal, eram memórias de milagres, daquilo em que eu procurava não pensar, para não negar: a Ascensão, Pentecostes, a Epifania, a Proteção da Mãe de Deus etc. Ao celebrar essas festas, sentindo que se atribuía importância àquilo mesmo que para mim tinha a importância mais oposta, eu ou inventava explicações que me sossegassem, ou fechava os olhos para não ver o que me escandalizava.

Сильнее всего это происходило со мною при участии в самых обычных таинствах, считаемых самыми важными: крещении и причастии. Тут не только я сталкивался с не то что непонятными, но вполне понятными действиями: действия эти казались мне соблазнительными, и я был поставляем в дилемму—или лгать, или отбросить.

Isso se dava comigo com mais força ao tomar parte nos sacramentos mais comuns, considerados os mais importantes: o batismo e a comunhão. Ali eu esbarrava não em atos incompreensíveis, mas, ao contrário, em atos perfeitamente compreensíveis: esses atos me pareciam um escândalo, e eu era posto diante de um dilema: ou mentir, ou rejeitar.

Никогда не забуду мучительного чувства, испытанного мною в тот день, когда я причащался в первый раз после многих лет. Службы, исповедь, правила — всё это было мне понятно и производило во мне радостное сознание того, что смысл жизни открывается мне. Самое причастие я объяснял себе как действие, совершаемое в воспоминание Христа и означающее очищение от греха и полное восприятие учения Христа. Если это объяснение и было искусственно, то я не замечал его искусственности. Мне так радостно было, унижаясь и смиряясь перед духовником, простым робким священником, выворачивать всю грязь своей души, каясь в своих пороках, так радостно было сливаться мыслями с стремлениями отцов, писавших молитвы правил, так радостно было единение со всеми веровавшими и верующими, что я и не чувствовал искусственности моего объяснения. Но когда я подошел к царским дверям и священник заставил меня повторить то, что я верю, что то, что я буду глотать, есть истинное тело и кровь, меня резнуло по сердцу; это мало что фальшивая нота, это жестокое требование кого-то такого, который, очевидно, никогда и не знал, что такое вера.

Nunca esquecerei o sentimento doloroso que experimentei no dia em que comunguei pela primeira vez depois de muitos anos. Os ofícios, a confissão, as orações da preparação, tudo isso me era compreensível e produzia em mim a consciência alegre de que o sentido da vida se revelava a mim. A própria comunhão eu a explicava a mim mesmo como um ato que se faz em memória de Cristo e que significa a purificação do pecado e a aceitação completa do ensinamento de Cristo. Se essa explicação era artificial, eu não lhe notava o artifício. Era tão alegre para mim, humilhando-me e abaixando-me diante do confessor, um padre simples e tímido, revirar toda a lama da minha alma, arrependendo-me dos meus vícios, era tão alegre fundir os meus pensamentos com as aspirações dos Padres que escreveram as orações da preparação, era tão alegre a união com todos os que creram e creem, que eu nem sentia o artifício da minha explicação. Mas, quando cheguei às portas e o padre me fez repetir que eu creio que aquilo que vou engolir é o verdadeiro corpo e sangue, senti um corte no coração: isso é mais que uma nota falsa, é a exigência cruel de alguém que, evidentemente, nunca soube o que é a fé.

Но я теперь позволяю себе говорить, что это было жестокое требование, тогда же я и не подумал этого, мне только было невыразимо больно. Я уже не был в том положении, в каком я был в молодости, думая, что всё в жизни ясно; я пришел ведь к вере потому, что помимо веры я ничего, наверное ничего, не нашел, кроме погибели, поэтому откидывать эту веру нельзя было, и я покорился. И я нашел в своей душе чувство, которое помогло мне перенести это. Это было чувство самоунижения и смирения. Я смирился, проглотил эту кровь и тело без кощунственного чувства, с желанием поверить, но удар уже был нанесен. И зная вперед, что ожидает меня, я уже не мог идти в другой раз.

Mas agora me permito dizer que foi uma exigência cruel; então nem pensei isso, só me doeu de modo indizível. Eu já não estava na situação em que estava na juventude, pensando que tudo na vida é claro; eu tinha chegado à fé porque fora da fé não tinha encontrado nada, com certeza nada, além da perdição; por isso não se podia rejeitar essa fé, e me submeti. E encontrei na minha alma um sentimento que me ajudou a suportar isso. Era o sentimento da humilhação de mim mesmo e da humildade. Humilhei-me, engoli aquele sangue e aquele corpo sem sentimento sacrílego, com o desejo de crer, mas o golpe já estava dado. E, sabendo de antemão o que me esperava, já não pude ir uma segunda vez.

Я продолжал точно так же исполнять обряды церкви и всё еще верил, что в том вероучении, которому я следовал, была истина, и со мною происходило то, что теперь мне ясно, но тогда казалось странным.

Continuei a cumprir do mesmo modo os ritos da Igreja e ainda acreditava que na doutrina que eu seguia estava a verdade, e me acontecia o que agora me é claro, mas então parecia estranho.

Слушал я разговор безграмотного мужика странника о Боге, о вере, о жизни, о спасении, и знание веры открылось мне. Сближался я с народом, слушая его суждения о жизни, о вере, и я всё больше и больше понимал истину. То же было со мной при чтении Четьи-Минеи и Прологов; это стало любимым моим чтением. Исключая чудеса, смотря на них как на фабулу, выражающую мысль, чтение это открывало мне смысл жизни. Там были жития Макария Великого, Иоасафа царевича (история Будды), там были слова Иоанна Златоуста, слова о путнике в колодце, о монахе, нашедшем золото, о Петре мытаре; там история мучеников, всех заявлявших одно, что смерть не исключает жизни; там истории о спасшихся безграмотных, глупых и не знающих ничего об учениях церкви.

Eu ouvia a conversa de um camponês peregrino, analfabeto, sobre Deus, sobre a fé, sobre a vida, sobre a salvação, e o conhecimento da fé se abria para mim. Eu me aproximava do povo, ouvindo os seus juízos sobre a vida, sobre a fé, e compreendia cada vez mais a verdade. O mesmo me acontecia ao ler as vidas dos santos do e dos ; tornou-se a minha leitura predileta. Deixando de lado os milagres, vendo neles uma fábula que exprime um pensamento, essa leitura me revelava o sentido da vida. Ali estavam as vidas de Macário, o Grande, do príncipe Josafá (a história de Buda), ali estavam os sermões de João Crisóstomo, as histórias do viajante no poço, do monge que achou ouro, de Pedro, o cobrador de impostos; ali, a história dos mártires, que declaravam todos uma coisa só: que a morte não exclui a vida; ali, as histórias dos que se salvaram sendo analfabetos, simples e sem saber nada dos ensinamentos da Igreja.

Но стоило мне сойтись с учеными верующими или взять их книги, как какое-то сомнение в себе, недовольство, озлобление спора возникали во мне, и я чувствовал, что я, чем больше вникаю в их речи, тем больше отдаляюсь от истины и иду к пропасти.

Mas bastava eu me encontrar com os crentes eruditos ou pegar os seus livros para que surgissem em mim uma dúvida de mim mesmo, um descontentamento, a irritação da discussão, e eu sentia que, quanto mais penetrava nas suas palavras, tanto mais me afastava da verdade e caminhava para o abismo.

14 de 16 · índice